Токийские легенды

      Ацуши Сендо (Аккун)       Просыпаясь наутро в постели с Ацуши, ты не удивлена: часто устраивали ночёвки, совместный просмотр сериалов, и засыпали в объятиях друг друга, оберегали от страшных снов. Но в этот раз всё иначе: вместо включённого ноутбука и попкорна рядом — сырный и с карамелью, смешанные в одной тарелке — ты замечаешь одежду, раскиданную на полу, а под одеялом находишься полностью обнажённая. Первое желание растолкать Ацуши и расспросить, почему ты раздетая, что происходит и связан ли с этим он, — все эти глупые сцены «ты вся промокла, и чтобы не простудилась, переодел в сухое и не подглядывал, закрыл глаза», — ты подавляешь. В голову ударяет воспоминание, как оба вчера напились, и повисший на тумбочке презерватив, полный вязкой спермы, — хвала богине, вы пьяные догадались его использовать, — подтверждает неудобную догадку: ты переспала с лучшим другом.       Ты стараешься незаметно убрать с себя руку Ацуши, выбраться из постели, но он открывает глаза и смотрит. Его глаза, когда не носит цветные линзы, безумно красивые, болотный с едва заметным вкраплением кариего, но почему-то он прячет их, так жаль, что не понимает, как хочется в них тонуть.       — Доброе утро, моё солнце, — улыбается Ацуши, прежде чем приходит осознание и щёки вспыхивают от неловкости и стыда. — Наверное, мы должны обсудить это?       Ты боишься об этом думать, но Ацуши не из тех, кто будет отмалчиваться и делать вид, будто бы ничего не случилось.       — Да нечего тут обсуждать, — отмахиваешься, всё ещё пробуя выбраться из объятий, и он без слов понимает, отпускает, но теперь, когда он проснулся, не сможешь уйти из комнаты, потому что голая. — Я даже не помню всего.       Ацуши поджимает губы и берёт всю вину на себя, возможно, действительно помнит больше, а может, хочет снять этот тяжкий груз с твоих плеч, не деля его на двоих.       — Этого больше не повторится, — обещает он.       — Конечно, — соглашаешься ты, что ещё делать.       Ацуши слишком внимательный, всегда читал тебя как открытую книгу, и сейчас, замечая грусть, болезненную морщинку, залёгшую между бровей, касается подбородка и не позволяет сбежать в отрицание, приподнимает.       — Ты этого хотела?       Простой вопрос, но так сложно ответить. Кусаешь губы, и Ацуши снова приходится делать первый шаг.       — Этого больше не повторится. Надеюсь, ты понимаешь? Я хочу, если следующий раз случится, чтобы мы оба понимали, что делаем, и были трезвыми. Если ты этого хочешь.       — То есть, ты не против?       — Я никогда не был против, — неловко смеётся Ацуши.       — А почему молчал?       — Наверное, время было неподходящее?       Ацуши хочется расцеловать, и ты не сдерживаешься.       Изана Курокава       — Никому ни слова, — шипит Изана, натягивая штаны.       Да о таком рассказывать стыдно, не то чтобы ты собиралась. Морщишь нос и показываешь язык в спину, на которой остались царапины. Столько гонора, будто не он первый поцеловал, неустойчивый к алкоголю и на ногах после первой кружки.       «Никому ни слова», — напоминает Изана в сообщении, и хочется накричать капсом, что ты ни подруге, ни коту не расскажешь, много чести.       Вы пересекаетесь спустя неделю, он в компании друзей и ты, одиноко шагающая по улице. Он улыбается каким-то мыслям и шепчет одними губами — да-да, ты знаешь, что именно хочет сказать, и даже не смотришь в сторону наглеца. Он так навязчиво не хочет, чтобы секретное стало явным, что хочется чисто из вредности крикнуть с крыши, чтобы весь город знал, и проверить его реакцию. Изана не мальчишка, с которым можно шутить, он отсидел в тюрьме и мало ли, вдруг убьёт, но пусть только попробует подойти, ты тоже не промах и научена полицейским братом, как нужно с такими общаться: перцовый баллончик, валить на землю и добивать ногами.       «Не валить и трахать», — зарубаешь в мыслях, потому что Изана правда красивый, стильный, купилась на внешность и не стыдишься.       — Никому не рассказывай, — повторяет он, когда снова встречаетесь на вечеринке, снова пьяный и разгорячённый, прижимает к стене и целует. — Не хочу делиться, пусть это останется между нами.       Ничего хорошего из этого не получится, но тебе нет дела до завтрашних сожалений, и целуешь его в ответ.       Казутора Ханемия       Ничто не меняется в отношениях: Казутора так же липнет, обнимает крепко, смеётся, носом утыкаясь в плечо, почти задыхаясь от глупых шуток. Как будто не помнит вечер, когда компания разошлась и остались вдвоём. Как будто скальпелем вырезано из памяти, как, выпившие алкоголь, принесённый Баджи, — «любопытно попробовать, что за с привкусом шоколада», — переступили черту и позволяли большее, чем можно в дружбе, исследовали тела друг друга с непомерной жадностью и целовались. Засос до сих пор краснеет на тонкой ключице Казуторы, и он прикрывается волосами, значит, лишь притворяется, что этого не случилось.       — Мне тоже пора, — улыбается он, опуская взгляд, когда остальные расходятся по домам.       Поздно и выходные закончились: у кого занятия утром, у кого работа.       — Не хочешь пройтись?       Казутора удивляется и выглядит так, будто не доверяет. Пытаешься загнать дикого зверя в ловушку, но тот чувствует где-то скрытый в листве подвох.       — Не хочу, — отвечает он, прищуриваясь.       — Ты что, избегаешь оставаться со мной наедине?       Теперь удивляешься ты, потому что Казутора, стоило лишь моргнуть, красный стоит, как рак, и смущённый не знает, куда себя деть.       — Это просто… — шепчет он, сбивается с мысли. — Ты такая красивая, но мы… не должны это обсуждать.       Оглаживаешь ладонью нежную щёку, но Казутора лишь сильнее сжимается.       — До этого я никогда, — признаётся он, пряча стыдливый взгляд. — Я не знаю, что в таких ситуациях делать.       — Господи, — шепчешь ты, вспоминая, что и правда девственник, долгое время провёл в тюрьме и как бы завёл себе девушку, даже на свидании ни разу не был. — Прости, я должна была…       Подумать об этом, прежде чем залезать в девственный рот языком, насаживаться на член или комментировать весь процесс: «ты так сладко стонешь для меня, мне нравится это слышать». Что-то из этого, что стало для Казуторы слишком, не должна была.       — Ты хочешь со мной встречаться? — спрашивает, перебарывая себя.       — Я подумала, ты обижен…       — Я, кажется, хочу целоваться с тобой постоянно, когда остаёмся наедине, но, наверное, ты не захочешь, и я буду не против, если ты скажешь забыть об этом, я и так уже… Пожалуйста, я не хочу, чтобы наши отношения были испорчены и ты от меня отвернулась.       Подходишь ближе и обнимаешь, и Казутора сдаётся, слабеет в объятиях и чувствует себя защищённым.       — Я никогда не оставлю тебя, — обещаешь ты. — Ни как друга, ни как своего парня. Я согласна встречаться с тобой.       Какучо Хитто       Вероятно, это должно было однажды случиться. Каждый в компании — даже Изана, которому чувства чужды и отмахивается от любви, словно капризный ребёнок от поцелуев бабушки, и Шион, который зациклен на драгоценном себе и дальше носа способен увидеть разве что зеркало — не мог не заметить связывающую по мизинцам красную нить судьбы, что прочнее стали. Какучо доверяет без задней мысли и подпускает близко, обнимает настолько крепко, что неровный стук сердца в чужой груди ощущаешь как собственные удары по рёбрам, и делится сокровенным. И радость, которая отражается на его лице, когда отвечаешь ему взаимностью, искры в глазах и по-детски счастливая улыбка, попросту не подделаешь — он искренний и влюблённый.       Вероятно, это должно было случиться именно так, потому что, когда трезвые и смущение сковывает тугими наручниками, а щёки краснеют от мысли, что коснётесь не как друзья, а глубоко и интимно, выбивая стоны, вызывая сладостную дрожь в теле, не могли продвинуться.       Кто из друзей не знаете, возможно, совместный разум, которым так часто пользовались после ухода Кисаки, главного интеллекта группы, подлили в ваш сок алкоголь. Какучо унесло после бокала первым.       — Эй, — хватаешь старшего за рукав, когда собирается уходить, оставив вас в комнате наедине. — Это не смешно, Ран.       — Никто не шутит, — улыбается он и заботливо вкалывает в мокрую ладонь упаковку презервативов.       Он подмигивает, и становится понятно, что не всё так просто и в яблочном соке подмешан не лишь алкоголь, а что-то из запрещённого, которое Рану по щелчку пальцев достать.       Какучо тянется, не успела захлопнуться дверь. На губах вопрос «можно ли», а зрачки ненормально расширены.       Ты отбрасываешь сомнения прочь, а сложные разговоры о том, как же быть с напряжением между вами, на завтра.       — Можно и нужно, — шепчешь, касаясь губ.       Вам это требовалось, как влага цветку в пустыне, чтобы отношения расцвели.       Ран и Риндо Хайтани       Ран помогает брату собраться и поправляет галстук, которым недавно стягивало твои запястья. Риндо в ответ тянется к волосам и приводит взлохмаченную причёску в порядок.       — Вы не останетесь на ночь? — удивляешься ты.       Эти оба ещё пьяны, за версту несёт алкоголем, но в отличие от тебя, хорошо стоят на ногах, осознают себя и держат ситуацию под контролем, лишь язык слегка заплетается у младшего и проглатывает окончания, но не знакомый с ним человек не заметит, даже не заподозрит.       — А ты думала, мы твоими парнями будем? — вздыхает Ран, недовольный, что приходится объяснять очевидное. — Это просто был пьяный секс. Сегодня ты, завтра другая.       Застёгивает пуговицы на пиджаке Риндо, крупные и никак не желающие влезать в прорезные петли, раздражается и оставляет занятие.       — Рубашка красивая, незачем прятать, — придумывает себе оправдание, и Риндо верит, оставляет рубашку видной.       — Зачем вообще нужен третий? — не можешь сдержать обиду, слова Рана слишком жестоки и задели тебя за живое. — Риндо так самозабвенно сосал тебе. Я чувствовала себя третьей лишней.       Ран тянет младшего слишком сильно, и одежда рвётся в сжатом до побелевших костяшек кулаке. В его взгляде плескается аконитовый яд, но голос звучит безобидно.       — Брату нужна была дырка, пока я имел его сзади.       Риндо перестаёт витать где-то в мыслях, переводит взгляд на тебя и подходит ближе. Ран копается в чёрной сумке в поисках телефона и денег, чтобы вызвать такси.       — Не отрицай, что повторила бы наш сеанс, — ухмыляется прямо в лицо, делая недвусмысленное движение бёдрами.       Очарованная бархатным голосом, на секунду теряешься в чувствах и тянешься к Риндо за поцелуем, и он оказывается не против, облизывает и грубо прикусывает нижнюю губу. Его пальцы забираются снова под юбку, и даже не успевши коснуться тебя, ты уже влажная для него. Он надавливает сильнее и утробно смеётся в ваш поцелуй, когда вцепляешься в плечи ногтями и, потеряв всякий стыд и достоинство, просишь его о большем.       — Риндо, оставь игрушку, — произносит Ран, будто собаке, поднявшей на улице грязную палку, и закуривает в твоей квартире. — Нам нужно ехать.       — Она почти, — усмехается Риндо, и уточнять не требуется, по твоему лицу становится всё понятно.       — Какой же ты жалостливый.       Но Риндо вовсе не жалостливый, потому что, когда до оргазма остаётся совсем чуть-чуть, убирает руку и, наклоняясь, шепчет:       — Я хочу, чтобы ты сделала это сама. Порадуй меня.       Ты нервно смеёшься, но он не шутит, и смущённая, доводишь себя до оргазма оставшимися парой движений, пока он облизывается и смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда, и тебе отвести не позволяет, схвативши за подбородок.       — Хорошая девочка.       В восхищении Риндо целует в лоб и поглаживает по спине.       — Всё? — нетерпеливо уточняет Ран. — Можем идти?       Ран забирает сумку и хлопает входной дверью, что-то бурча о приехавшем и уже заждавшемся их такси, а Риндо напоследок подмигивает и оставляет чаевые: плата за секс и чтобы больше их не тревожила и не появлялась в жизни.       Тайджу Шиба       Ты видела, как он дерётся, всего в крови и с безумным взглядом. Видела его смеющимся над глупой шуткой. Видела грустным на грани слёз, когда рассказывал о переживаниях, невозможно искренний с человеком, которому доверяет. Но просыпаться в одной постели с Тайджу пока не приходилось.       — Блять, — шепчет он, замечая тебя раздетой, и прикрывает глаза ладонью. — Это произошло?       — Что это? — смеёшься ты.       Смущённый Тайджу, который не может сказать слово «секс», что-то запретное и несуществующее до свадьбы, огромный недостаток его религии, такой же огромный, как и его член, забавный и лучшее, что могла увидеть, проснувшись, лучше всякого завтрака в постель.       — Сколько мы вчера выпили?       — Твои бокалы я не считала, но вот моих достаточно для похмелья.       Тайджу поднимается и уходит, игнорируя твои вопросы в спину, и возвращается со стаканом воды и таблетками, о которых ты не просила.       — Это что, противозачаточные? Тайджу, их пьют до…       — От похмелья, — перебивает он, не позволяя произнести это страшное слово, не в его святыне.       — И что, теперь ты попадёшь в ад? — усмехаешься ты, ходишь по краю и проверяешь нервы на прочность.       — Теперь я должен взять тебя в жёны.       — Ах, ну тогда я согласна. Кольцо вместе выберем?       Тайджу присматривается, не шутишь ли, но ты абсолютно серьёзна: эмоциональная связь налажена, секс хороший, чего тянуть.       Такаши Мицуя       Насколько это неловко, просыпаться в постели с бывшим? Тебя неизменно тянуло к Такаши, как в первую вашу встречу, и, заметив его издалека на вечеринке в честь дня рождения общего друга, ты не справляешься с чувствами без алкоголя и заливаешь их двумя банками качественного Сантори. Но вопреки ожиданиям, их это не заглушает, и вылезают наружу, как наполнитель из испорченной игрушки. Цепляешь Такаши, без всяких приветствий и извинений перед болтающей с ним о моде девушке, и тащишь по лестнице, спотыкаясь, на второй этаж. Такаши тоже уже нетрезв и не задаёт вопросов, даже не ясно, видит тебя или другую перед собой.       Закрываясь в комнате на щеколду, — Чифую понимающий друг, но оставили на ночь без спальни и будет в ярости, — смеёшься в ваш поцелуй и показываешь, обводя ладонями тренированное тело, что нужно делать с твоим. Такаши следует указаниям, расстёгивает пуговицы по одной и дразнит, даже под хмелем оставаясь самим собой, и когда наконец касается голой кожи, это уже слишком и ты допиваешь пиво, всё ещё находящееся в руке, и отбрасываешь опустевшую банку в сторону.       Наутро пытаешься выбраться из кровати. На часах семь утра, одежда аккуратно оставленная висит на стуле, а сам Такаши зарывается с головой в одеяло, укрываясь от солнечных лучей, пробивающихся сквозь жалюзи. Наверное, такое ему представлялось зрелище, когда просыпался раньше, всегда поднимался в восемь, как по будильнику, и спешил в мастерскую.       Поддавшаяся ностальгии, ты застываешь над бывшим парнем. Возможно, он вспомнит и позвонит? Возможно, у вас получится выстроить отношения из того оставшегося, что не было разбито? Ты слишком труслива, чтобы остаться в постели и выяснить наверняка, и незаметно выходишь за дверь.       Хаджиме Коконой       Кричишь ему в спину ругательства, которых до вашей интимной связи не знала. Так Хаджиме называл в постели, и это возбуждающе хорошо до момента, пока не наступает утро и не оказывается, что у него есть девушка. Хватаешь первое, что попадается под горячую руку, — это шёлковый красный лиф, купленный за дорого специально на случай, когда разденешься перед мужчиной, — и бросаешь в наглое, бесячее настолько же сильно, насколько хочется целовать, лицо. Хаджиме показывает язык и смеётся, и уворачивается от летящей вещи.       — Детка, назови меня так ещё раз.       Ему нравится быть подонком или же притворяется?       — Что ты теперь собираешься делать?       Хаджиме задумывается и на мгновение выглядит так, будто сгрызает совесть перед вами обеими, будто произошедшее было ошибкой и теперь разгребать последствия, что натворил по пьяни.       — Я же не идиот, чтобы рассказывать. И тебе советую об этом забыть.       Так просто он собирает вещи, кожаный белый плащ и замшевые перчатки, и уходит, оставляя на память воспоминания о минувшей ночи. Ты задаёшься вопросом: все ли мужчины такие, способные на измену по пьяни? Даже казавшийся верным Хаджиме, что говорить о других. И никогда не узнаешь, что Хаджиме просто одинокий лжец.       Шион Мадариме       — Теперь хвастаться будешь до конца жизни?       Шион кивает. Как не похвастаться такой красавицей? Ты уже слышишь, как кичится перед друзьями, и постепенно ты превращаешься в модель с обложки, известную порно-актрису и дочь самого президента, и всё это последствия вместе проведённой ночи, алкоголь это зло в чистом виде, как оно есть.       — Ты не понимаешь, это значит, что между нами давно пробежала искра, и когда тормоза были спущены и ничего не сдерживало, мы наконец поддались страсти, — настаивает Шион.       Он может лить лирику бесконечно, вывернет ситуацию так, что получит очки в свою пользу.       — Никакой страсти не было, не выдумывай.       — Тогда поцелуй меня, докажи, что это была случайность, а не сама судьба. Я уверен, за всем этим негативом, где-то в глубине души ты меня любишь.       Ещё из Шиона талантливый провокатор, и ты клюёшь, грубо сжимаешь лицо в ладонях и целуешь.       — Не улыбайся, — просишь ты, а Шион не может, растягивает рот до ушей, донельзя довольный. — Что, блять, ещё такое?       — Если бы тебе было наплевать на моё мнение, не стала бы мне ничего доказывать.       Он показывает язык, который ночью так глубоко запихивал тебе в рот, по самое горло, что ты давилась. Никем не наученный целоваться, грустное зрелище.       — Да, Шион, между нами искра. Доволен?       Он обнимает и обещает, шустро шепча тебе на ухо и прикусывая, несносный и невозможный, что будет лучшим любовником.       Шуджи Ханма       Он зажимает тебя в коридоре, прежде чем успеваешь войти в кабинет начальства. Стоящий в широком горшке фикус, который задеваешь ногой, опасно кренится, но вовремя ловишь и выдыхаешь: земля не рассыпанная по полу, растение не погублено. Но Ханма толкает к стене, настойчивый, и листья мнутся, а стебель издаёт неприятный хруст. С таким же будут ломаться кости, ведь Тетта большой любитель растений и терпеть не может неаккуратных сотрудников. По этажу за его спиной даже пустили шутку: имел бы возможность — каждого заменил на Грута; «зомби против растений» единственная игра на телефоне, в которую рубится в перерывах на кофе; смысла нет никого увольнять, ведь нанял идеальных сотрудников — все овощи как на подбор.       — Повторим?       Он шепчет на ухо, и чувствуешь, как облизывается, задевая бриллиантовый гвоздик, конечно, фальшивый камень, но как блестит. Если свяжешься с ним — заблестит по-настоящему.       — Что повторим? Тебе мало одного цветка?       — Я сам разберусь с Кисаки, — обещает Ханма, и хоть эти двое давно знакомы, слабо верится, что босс для друзей делает исключения, жуткий он.       — Вот вначале возьми вину на себя, выживи после взбучки, а затем и поговорим. Только записи с камер не забудь удалить.       Две вещи, которые не переносит Кисаки: сотрудники с кривыми руками и ложь, глядя в глаза. Если проверит записи, вас будет уже не спасти, но вдруг настроение будет хуже, и вами не ограничится — вырежет весь этаж. Ханма всегда говорил, что сами себя пугаете, Кисаки «хороший парень», но перед ним на цыпочках ходите, ведь вторых шансов не даёт, только у Шуджи бесконечный лимит, везёт ему, хотя чит-кодом не пользуется: не совершает ошибки, идеальный убийца. И пьяный секс, случившийся на корпоративе, — вообще-то, для нижнего этажа сотрудников и Ханму никто не звал, заявился без приглашения и веселился с вами, смахнул документы на пол и устроил пиво-понг, в котором оба и напились и ушли в туалет выяснять, кто же из вас победитель, — ошибкой не считает.       — У тебя идеальное тело. Мне так понравилось, — шепчет Ханма. — Я обещаю, что разберусь, никаких проблем. Увидимся вечером на том же месте.       — В туалете?       — Можно в туалете, можно на столе в моём кабинете или в лифте.       Ханма перечисляет самозабвенно места на работе, в которых раньше пересекались, и хочет каждое осквернить.       — Неважно где, я хочу тебя, — заключает он.       Ты силишься вспомнить, что же вчера такого сделала, что Ханма настолько одержим тобой.       Он осматривается по сторонам, наклоняется с высоты своего роста и аккуратно целует в макушку. И уходит. Вечером на том же месте, значит?