Планы на завтра

      Осенняя ночь пугающе тиха — ни шороха не слышно в штаб-квартире Ордена, где лишь на первом этаже где-то не дремлет Аластор Грюм. Беззвучие переполненного, но глухого дома кажется затишьем перед очередной бурей, каким, вероятно, и является.       Яркие вспышки обездвиживающих, режущих, пытающих и убивающих заклятий продолжают будто бы наяву мелькать перед глазами Римуса, ужасно ослабленного очередной битвой, но тщетно пытавшегося уснуть последний час или полтора. Адреналин продолжает кипятить кровь в его жилах. Горький дым обжигает горло и легкие, и без того охваченные холодным пламенем чувства непрекращающейся тревоги.       Отняв тлеющую сигарету от губ, Римус облокачивается о резные перила балкона спальни, которую делит с Сириусом, сейчас стоящим рядом с ним и стеклянным взглядом изучающим безоблачное звездное небо. Но незаметное приближение октября подсказывает им обоим, что совсем скоро оно надолго затянется тяжелыми дождевыми тучами, обращая ночи, столь чудесное, а для кого-то — и романтичное время суток, в беспросветный мрак.       Блеклый полумесяц отражается в серебристых глазах, и Римус не может точно сказать, блестят ли они от отражения миллионов ярких звезд или от слез, какие время от времени почти беспричинно выступают на глазах большинства членов Ордена в моменты отступления эмоционального блока и отрешенности.       Несмотря на то, что Сириус еще ужасно молод, взгляд его осознан и серьезен настолько, что, кажется, даже немного старит все еще красивое, юное и гладкое лицо без единого изъяна, за исключением, разве что, тонкой, но глубокой раны, протянувшейся по впалой щеке, под самой скулой.       Римус видит, что это уже совсем не тот парнишка, который вместе с ним, Джеймсом и Питером два года назад выпустился из Хогвартса и, будучи полным амбиций, рвался защищать Магический мир от Темного Лорда и его приспешников. И Римус не знает, какое чувство перевешивает в нем, когда он смотрит на Сириуса теперь: восхищение его отвагой и преданностью своей цели или опечаленность тем, как быстро и рано с аристократического лица сошел малейший намек на беззаботность, и тем, как каждый день мог стать последним, когда пара красивых серых глаз взглянула бы на него и на этот сумасшедший, погрязший в хаосе, разрушающийся мир.       Отчего-то Римус крайне редко думает в подобном ключе о себе самом. Будто он обречен вечность скитаться по этому миру и непременно каким-то чудом переживать все случающиеся в нем несчастья. Однако тень очевидно скрываемой боли и тревоги, не впервые мелькнувшая в глазах Сириуса, обративших свой взор к нему, подсказывает — или напоминает — ему, что он совершенно неправ.       Они все еще не обмолвились ни словом с момента возвращении с миссии. То ли у обоих не было желания, то ли сил на то, чтобы перекинуться хотя бы парой фраз. Даже сейчас, переведя дыхание и смыв запекшуюся кровь с рук, лица и волос, Римус не может выдавить из себя длинного предложения. Хотя ему и хочется спросить у Сириуса многое. Очень многое: как сильно тот был ранен в дуэли с Розье и как он чувствовал себя теперь; каковы общие потери Ордена и Пожирателей, о которых Сириусу поведала Лили, залечивавшая серьезное ранение на его боку; каковы его прогнозы на завтра и сколько таких «завтра», по его мнению, им еще доведется встретить вместе… — Как ты? — только и хрипит Римус, с излишней силой вдавливая выкуренную почти до фильтра сигарету в хрустальную пепельницу, что стоит на толстых перилах.       Сириус недолго молчит, продолжая не моргая глядеть перед собой, прежде чем, наконец, пошевелиться и, прикрыв усталые глаза, выдохнуть: — Пойдет, — совсем не искренняя, усталая улыбка, напоминающая легкий оскал, касается его губ, когда он вновь встречается взглядом с ореховыми глазами напротив. Он немного запрокидывает голову, полной грудью вдыхая прохладный воздух, и черные кудри, вьющиеся у точеной шеи, едва касаются его напряженных плеч. — Ты как?.. — переспрашивает он, хмурясь и медленно подступая ближе. — Пойдет, — хмыкает Римус, немного потупившись и скрещивая на груди руки, покрытые ссадинами и синяками, которые все еще слегка ноют при прикосновениях, но которые, по его подсчетам, из-за быстрого восстановления оборотнического организма должны зажить уже к утру.       Сириус медленно кивает, на мгновение отводя взгляд. А затем, сделав еще один шаг навстречу Римусу, молча кладет свою руку на его щеку, на которой, как и на его собственной, видна бордовая полоса: дуэль с одним из Пожирателей смерти, загнавшая обоих в тесное пространство тупика какого-то полузаброшенного старого района, переросла в чуть ли не рукопашный бой, в ходе которого острый кончик кривой палочки вонзился чуть ли не под прямым углом в щеку, и без того изуродованную старыми шрамами. — Не думаю, что один новый рубец сильно испортит ситуацию, — сухо усмехается Римус, когда слышит тихий вздох, срывающийся с красивых напряженных губ.       Неуверенно обхватив тонкое запястье пальцами, он заглядывает в опечаленные глаза Сириуса и натягивает робкую улыбку, автоматически отзеркаливающуюся на бледных, немного обветренных губах.       Стоя лицом к лицу, они, вероятно, оба осознают, насколько редко остаются вот так наедине в последнее время. Насколько редко, несмотря на крайнюю неопределенность оставшегося отведенного им времени, они могут самую малость насладиться лишь греющими душу чувствами, стоя достаточно близко, чтобы слышать сиплое дыхание друг друга; чтобы дарить друг другу нежные прикосновения, как в пору первой влюбленности; чтобы при тусклом свете полумесяца видеть свое отражение в глазах друг друга и в них же читать душевные порывы, о каких не способны поведать тысячи слов…       Холодная рука Сириуса пахнет дымом недавно выкуренной сигареты и совсем немного — зельем, которое для него сварила Лили и которое он едва не пролил на себя полностью из-за дрожи и слабой хватки пальцев. Римус немного морщит нос от этого резкого запаха, еще теплыми губами оставляя легкий поцелуй на тыльной стороне изящной ладони. Немного отрешенная улыбка на лице Сириуса смягчается и становится самую малость более искренней. — Выглядишь устало, — замечает Римус очевидное, свободной рукой касаясь спутанных черных кудрей и аккуратно убирая прядь длинной челки от совершенного лица. — Есть какие-нибудь планы на завтра? — интересуется он, желая прикинуть, удастся ли Сириусу хорошенько отдохнуть и восстановить силы этой ночью. — Точно планирую только любить тебя, — просто отвечает тот, не сводя с него глаз, легкая мечтательность во взгляде которых смешалась с большей печалью, чем прежде.       Римус чувствует, как сжимается его сердце от такой, казалось бы, романтичной фразы. — Просто… — Сириус делает глубокий вдох, совсем немного отводя пустой взгляд и все же продолжая смотреть на него — но не в глаза, а куда-то в щеку, ту самую, увечье на которой заставляло Римуса улыбаться сквозь боль не только эмоциональную, но и физическую. — Не думай, что я решил уйти в сентиментальности на ровном месте, но… сам понимаешь — нам, очевидно, не стоит загадывать что-либо наперед, — он невесело усмехается и прикусывает губу. — Я, например, не могу быть уверен, что к запланированному на завтра ужину в маггловском ресторанчике не буду корчиться и кричать в агонии от «Круциатуса» или даже слезно молить об отпущении грехов самого Мерлина, — пугающе непринужденно признает он. — Но зато я знаю наверняка, что буду любить тебя до того самого момента, когда последняя моя мысль вместе с моей душой не канет в небытие, — говорит он, и непонятная улыбка, заставляющая сердце Римуса ныть сильнее прежнего, касается его губ. — Ну, ты у нас всегда сообразительным был — думаю, ты и так понимаешь, — добавляет он и поджимает губу, замечая застывшие на усталых ореховых глазах слезы. — А у тебя какие планы на завтра, Лунатик? — спрашивает он.       Тело Римуса не впервые сковывает пугающее, особенно четкое осознание действительной неопределенности их даже ближайшей судьбы. Он чувствует, как его охватывает озноб и как часто начинает биться и без того беспокойное сердце в его груди. Он нервно сглатывает подступающий к горлу ком, не в силах перестать глядеть в светлые глаза и бездумно наматывая черный локон на свой палец. Он замечает, как вновь на долю момента вздрагивает уголок порозовевших губ Сириуса, всегда не только позволявшего, но и любившего его прикосновения к своим волосам. — Только быть любимым, отвечать на твою любовь и стараться насладиться этим «завтра» так, будто оно для нас последнее, — наконец, тяжело выдыхает Римус, стараясь выдавить из себя ответную улыбку.       Сириус вновь приподнимает уголки губ, и, несмотря на опечаленность его улыбки этим вечером, Римус не может перестать думать о том, как все же любит ее. Как он любит всего Сириуса и как он любит любоваться им даже в такие моменты, когда его волосы спутаны и растрепаны, вокруг его глаз залегли нездорово темные тени и он, как и Римус, ужасно изможден и, пускай и скрывает это, но напуган будущим, если таковое вообще было им предначертано.       Убрав руку от черных кудрей, Римус едва ощутимо касается ей прекрасного и бледного, как смерть, лица, большим пальцем проводя по четко выраженной скуле и острой линии подбородка. Сириус улыбается чуть шире, и едва заметная ямочка появляется на его щеке. Приходит его черед обхватить своими длинными ледяными пальцами теплое запястье.       Замерев и чувствуя, как вид милого, будто бы даже немного прояснившегося лица залечивает трещины на его сердце лишь для того, чтобы в следующий момент вновь заставить их кровоточить, Римус не может думать ни о чем, кроме того, как бесконечно дорог Сириус для него. И пускай он не может ничего ему пообещать сейчас — что они непременно дождутся того дня, когда смогут вздохнуть с облегчением; что они преодолеют все невзгоды вместе; что однажды они еще вспомнят об этих страшных годах, как о каком-то сумбурном страшном сне, с добрым смехом, — себе он мысленно дает уверенную клятву. Подавшись вперед так, что их носы соприкасаются, он прикрывает глаза, слезы на которых едва не начинают скатываться по его щекам, и клянется себе до самого последнего вздоха делать все возможное, чтобы как можно чаще вызывать эту чудесную улыбку на красивом лице даже в темные времена; для того, чтобы они с Сириусом, несмотря на все опасения, встретили вместе еще не одно «завтра», когда они искренне любили и были бы любимы друг другом; для того, чтобы каждое такое «завтра» было для них наполнено сильнейшими, лишь крепчающими с каждым днем теплыми чувствами, какие, будто далекое солнце, осветили бы темные тропы их памяти и судьбы, которые однажды непременно приведут каждого к Бóльшему свету, но какие — он отчаянно хочет верить — помогли бы им с Сириусом выбрать и вместе ступить на самую извилистую, но и самую длинную из них.