Обратная сторона луны

– Жарко… – бормочет Изуку, лежа на матах. – Дай мне водички тоже!       Кацуки как раз подносит бутылку ко рту и собирается сказать ему что-то остроумное в ответ, но слова застревают в горле, когда его взгляд падает на Деку.       Вспотевший, слегка потрепанный, он лежит сейчас, свободно раскинувшись на спине, в нескольких шагах от Кацуки, согнув ноги в коленях. Взмокшие кудри раскинулись по сторонам его лица, открывая лоб с бисеринками пота – одна рука на земле, вторая, согнутая в локте, прижимается ладонью к его румяным щекам. Уязвимая шея открыта на обозрение, из-под ворота футболки точно также легко разглядеть его обнаженные ключицы, которые тоже почему-то притягивают к себе взгляд Кацуки.       Логически Кацуки знает, что всё это последствия их боя, потому что они тренировались – буквально только что. Черт, сам Бакуго выглядит наверное ничуть не лучше – пот льётся с него градом, и характерный запах причуды такой яркий и сильный, что его чувствует даже он сам.       Но его глупый возбужденный мозг подкидывает ему также иную ситуацию, после которой Деку мог бы оказаться вот таким: раскрасневшимся, взмокшим, горячим и обессиленным, и горло Кацуки сжимается от внезапного желания, а кровь начинает бежать быстрее.       Он внезапно очень хочет выяснить, действительно ли… – Каччан, – зовет его Изуку, вырывая из мыслей, тонким ноющим голосом, который тут же приводит его в себя. – Воды! Умираю! Ка… ой, ты чего?!       Последние слова он произносит, когда внезапно почти запоздало замечает бутылку, которая летит ему прямиком в лицо. Издав совсем не мужественный, как сказал бы Киришима, и, слава богам, далеко не сексуальный звук, Деку в конце концов умудряется поймать её, не позволяя врезаться себе в лицо, но Кацуки к тому моменту уже далеко – топает в сторону раздевалки, стараясь не позволить ругательствам, которые уже крутятся на языке, сорваться и быть произнесенными вслух. – Спасибо тебе огромное, – кричит ему в спину Изуку с явным сарказмом, прежде чем добавить, – придурок! – Иди к черту! – рявкает Кацуки, с грохотом закрывая дверь, ведущую в тренировочный зал, а потом со стоном прижимаясь к ней спиной, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение… и еще некоторые другие части своего тела.       Он благодарит небеса и себя за то, что как всегда надел сегодня достаточно мешковатые брюки, потому что иначе причина его поспешного ухода была бы у Изуку как на ладони, а Кацуки понятия не имеет, как он будет объяснять Деку, почему у него внезапно образовался стояк прямо посреди вполне себе нейтрального разговора. – Блять, блять, блять, какого хуя?! Только этого мне не хватало! – Бакуго, чем бы ни был вызван этот выразительный и, видимо, невероятно душещипательный внутренний кризис, я бы благодарен, если бы ты переживал его где-то в другом месте, – доносится до него усталый монотонный голос Айзавы, и Кацуки тут же в панике распахивает глаза, встречаясь взглядом с равнодушными глазами учителя, который стоит там же в своём неизменном черном костюме и папкой под мышкой. – Какого черта вы тут делаете?! – не задумываясь рявкает он, а потом дверь за его спиной дергается, пытаясь распахнуться – Изуку явно пытается выйти.       Кацуки внутренне паникует еще больше, не давая ей открыться, как будто Айзава и так не сможет догадаться, кто там за ней. – Каччан! – доносится до него раздраженное ворчание. – Да что на тебя нашло-то такое сегодня?!       Одна бровь Айзавы слегка приподнимается, выражая легкое недоумение, и Кацуки чувствует, что почему-то начинает краснеть, словно его поймали на месте преступления. В итоге он так резко отпрыгивает от двери, что та резко распахивается, а Изуку, который всё это время пытался выбраться, оказывается на полу, потирая ушибленное при падении колено. – У тебя какая-то квота на вредительство не закрыта или что?! – ругается он, прежде чем заметить, что они с Кацуки не одни. – Айзава-сенсей, здравствуйте! – говорит он пристыженно. – Мы честное слово, не дрались! Т.е. дрались, конечно, но только там, где положено, а не…       Кацуки не слушает его бормотание, оставляя Деку самому разбираться с учителем и срывается с места, направляясь в душевые. Там он быстро принимает душ, прислушиваясь к звукам и отмечая, когда Изуку появляется там же и заходит в одну из кабинок, а потом вылетает, одевается и уносится в свою комнату, подгадывая время так, чтобы Изуку в это время всё еще мылся.       К себе в комнату Кацуки влетает с таким видом, будто его преследуют. Он быстро запирает дверь, бросает вещи на пол не глядя, а потом просто падает в кровать, наконец-то расслабляясь, позволяя нервному напряжению скатываться с него, заменяясь чем-то другим.       Кацуки знает, что его рывок из спортзала до собственной комнаты был ничем иным, кроме как откровенным бегством. Он не знает, что хуже: то что со стороны может показаться, что это было бегством от Изуку или то, что на самом деле всё это время Кацуки бежал от самого себя – или от того, что он может сделать в таком состоянии.       Это… желание, которое бурлит у него внутри, течет по венам, вибрирует в костях – нечто совершенно ему не знакомое. Никогда до этого момента он не думал об Изуку вот так. Никогда прежде у него не возникало потребности вонзиться в Деку зубами, пальцами, всем телом. Так почему черт побери сейчас?!       Это же Деку! Настырный маленький ребенок, друг детства, который вечно следовал за ним с обожанием в глазах и со сладкими похвалами на губах. Деку, которого он знатно потрепал и обидел в младшей и средней школе. Деку, который превратился теперь в настолько осязаемую величину в его жизни, что Кацуки не может представить себе её без не… го.       Он ошеломленно смотрит в потолок, чувствуя себя так, будто внезапно проснулся в какой-то параллельной реальности. Закрыл глаза – а открыв их, вдруг очутился на обратной стороне луны, где темно, непонятно и совершенно ни черта не изучено.       Внезапное влечение к Изуку вдруг начинает казаться наименее важной из его проблем, потому что учитывая масштабы дилеммы, с которой Кацуки столкнулся, оно скорее всего является лишь побочным эффектом чего-то куда более серьезного и опасного.       В возрасте семнадцати лет, Кацуки Бакуго, студент класса 2А героического курса академии ЮЭЙ осознает, что он похоже глупо и безнадежно влюблен в некого небезызвестного Изуку Мидорию.       И он совершенно не знает, что ему делать с этим бесполезным знанием.

***

      Одна бессонная ночь почему-то не приносит ему столь необходимые ответы. Утро наступает раньше, чем Кацуки готов посчитать это справедливым, а зеркало показывает у него такие глубокие фиолетовые круги под глазами, будто у Кацуки внезапно начала прослеживаться какая-то родственная связь с Шинсо или, прости господи, с самим Айзавой.       Чувствуя себя совершенно разбитым и ненавидя весь белый свет (по крайней мере, чуть больше, чем он делает это обычно), Кацуки выползает из своей комнаты и тащится вниз по лестнице, на кухню, в надежде, что по крайней мере чашка кофе, возможно, сможет его взбодрить.       Он не доходит до желанной цели несколько метров, когда замечает всколоченные зеленые волосы и слышит непозволительно бодрый для такого раннего утра голос Изуку, и даже не притормаживая разворачивается и двигается в сторону душевых. К черту кофе, душ должен бодрить ничем не хуже, особенно если принимать его холодным!       В спину ему доносится голос Изуку, но Кацуки игнорирует его, ускоряя шаг. К счастью, Деку его не преследует.       Холодный душ, к слову, помогает лишь частично. Агрессия и ненависть к миру и окружающим взлетают на пару пунктов, но по крайней мере его глаза перестают смыкаться, а тело становится более-менее готовым функционировать.       Кацуки приходит в класс нехарактерно поздно, за несколько минут до звонка, стратегически не глядя никуда, кроме своих ног, и лишь угрюмо кивает, когда голос Изуку, сидящего как на зло прямо за его спиной, желает ему доброго утра.       Кацуки ни черта не доверяет ни своему голосу, ни своему измученному разуму.       Когда Айзава сенсей вползает в класс, Кацуки чувствует с ним единение больше, чем за всё предыдущее время учебы. Учитель, судя по его пытливому взгляду, либо жалеет Кацуки, либо в который раз за свою жизнь жалеет, что однажды согласился взять ответственность за их класс. Может быть и то, и другое вместе.       Так или иначе, когда урок подходит к концу, Айзава зовет его по имени и просит задержаться. Кацуки уныло замечает, что Изуку собирается на этот раз дольше, чем обычно и уходит с особой медлительностью, так что учителю приходится натурально шикнуть на него, чтобы он наконец убрался. Деку всё равно едва выйдя за дверь просовывает голову внутрь и делает ему какие-то знаки, явно пытаясь поддержать, и Кацуки закатывает глаза, стараясь не дать проступить улыбке и не позволить дурацкому теплу разливаться по груди в ответ на это проявление внимания.       Слишком скоро он остается наедине с Айзавой, и, недолго думая, усаживается прямо на парту, угрюмо выпятив слегка челюсть. – Я в порядке, – ворчит Кацуки, прежде чем учитель успевает что-то сказать. – С чего ты взял, что я хотел поговорить с тобой об этом? – спрашивает сенсей, не соглашаясь и ничего не отрицая. – Потому что вы с самого начала года, с тех пор как мы все вернулись с войны с Лигой, носитесь с нами, словно с писаными торбами, – пожимает плечами Кацуки, вспоминая часы, проведенные с психологами и прочими специалистами, которых для них наняла школа. – Я понимаю. Мы все понимаем. Но я в порядке.       Айзава молчит, разглядывая его со своего места. Кацуки пытается делать это в ответ, но смотреть в единственный уцелевший глаз учителя – не самая комфортная для него задача, и он невольно смотрит куда-то поверх его головы. Это странное чувство в конце концов: знать, что твой учитель – профессиональный герой, который собирается направить вас на путь, с которого ему пришлось сойти в то время, пока он заботился о них всех.       Не совсем чувство вины – Кацуки знает, что никто из них не виноват в том, как сложился прошедший год, но что-то очень близкое. – Я не говорил, что это не так, – говорит наконец-то Айзава. – Но это не значит, что тебе не может понадобиться разговор или совет со стороны.       Кацуки хмурится, и отвечает раньше, чем успевает подумать: – Как будто вам в кайф выслушивать наши глупые подростковые проблемы! – фыркает он.       К его удивлению, уголки губ Айзавы слегка дергаются: – Может быть и так. Это не значит, что я не сделаю этого. Все взрослые когда-то были глупыми подростками.       Кацуки почти хочется отшутиться и сейчас. Сказать что-нибудь резкое, отталкивающее, чтобы у учителя отпало желание спрашивать и лезть к нему в душу. И тем не менее какая-то часть его хочет поделиться, потому что Айзава, из всех людей, которых Кацуки знает, наверное, может понять его лучше всего. Он ведь герой в конце концов – в отличии от его родителей, друзей и даже пресловутых чертовых психологов, к которым он может сгонять на консультацию.       Поэтому он молчит какое-то время, сцепив руки в замок и разглядывая их, внутренне благодарный за терпеливое молчание Айзавы, прежде чем выплюнуть почти на одном дыхании: – Как… как задушить в себе всякое ненужное дерьмо?       Он почти чувствует злорадное удовлетворение, когда не слышит немедленного ответа. Осмелившись бросить взгляд на Айзаву, Кацуки видит, что тот разглядывает его с едва заметным любопытством. Когда кажется, будто он так и собирается молчать, то учитель наконец-то спрашивает: – Ненужное тебе? – Всем! – отвечает Кацуки почти не задумываясь. – Мне, другим… Изуку, – выдавливает он после небольшой паузы.       Особенно Изуку, думает он про себя.       Ничто в его внезапно появившихся чувствах не сулит ничего хорошего – это не вписывается в их с Изуку планы: после школы они рассчитывали работать вместе в одном агентстве до тех пор, пока не добьются самостоятельности, а там когда-нибудь составить совместный дуэт героев – к чему когда-то подталкивал их Всемогущий. Это было не только чертовски символичным, но соответствовало планам обоих – теперь, когда они знали насколько хорошо способны работать вместе.       Это прежде всего значило, что все их силы и свободное время должны будут посвящены достижению совместной мечты. Для всякой сопливой романтики и тому подобного просто не оставалось места!       И это даже не упоминая то… что Изуку, вероятно, даже не думал о нем в таком вот ключе. Изуку, который весь первый курс пялился на Урараку, будто дебил, и пускал слюни на любую цыпочку, которая светила перед ним своими грудями – Кацуки может и не был свидетелем каждого из этих случаев (ни одному из них, если уж на то пошло), но ребята шутили на эту тему достаточно, чтобы он имел представление.       Деку был натуралом – в этом не было никаких сомнений. – Не знаю, как на счет "всех", учитывая, что понятия не имею о чем идет речь, – говорит Айзава спокойно, – но ты уверен, что в праве принимать решение за Мидорию?       Кацуки поначалу едва не вспыхивает от того, что предполагается за этими словами.       Он черт возьми понимает Деку лучше, чем кто бы то ни было!       Однако что-то в том, как задан вопрос, заставляет его остановится и задуматься.       Он ведь не принимает решение за Деку…       Кацуки просто знает, как ему ответят, если он выложит своё сердце на стол – и ответ ему почти наверняка не понравится.       А если он ошибается?       Если он знает Деку не так хорошо, как он думал?       И что если Изуку в конце концов знает что-то, чего не знает он?       Кацуки мотает головой, глядя на своего учителя почти с возмущением. – Только запутали еще больше, – ворчит он поднимаясь, и закидывая школьную сумку на плечо, и шагая к двери.       Кацуки почти уверен, Айзава прячет улыбку под своим шарфом. – Пожалуйста, Бакуго. И постарайся в следующий раз выспаться.

***

      Кацуки не приходит ни к какому решению до самого вечера. Изуку, с другой стороны, сам приходит к дверям его комнаты, и Кацуки впускает его без вопросов – и Деку также без вопросов заходит внутрь, уверенно топая к его кровати с таким видом, будто он там хозяин.       Наглая мелочь, думает Кацуки с нежностью, даже не пытаясь бороться с этим чувством. Эта дерзкая, свободная сторона, которую он обнаружил в Изуку относительно недавно – скорее всего по той причине, что задрот наконец-то позволил ей начать проявляться рядом с Кацуки, действует на него странным образом, зажигая кровь и успокаивая одновременно. – Ну? – спрашивает Изуку нетерпеливо, хлопая ладонями по своим скульптурным бедрам, скрытым сейчас тканью свободных шорт. – О чем всё это было? Какая муха тебя укусила?       Кацуки наблюдает за ним со своего места возле двери, где он стоит, скрестив руки на груди. Желание закрыться от Деку – не физически, так в разговоре, кажется почти непреодолимым. Всё лучше, чем открыться перед задротом, рискуя всем, чего они достигли к этому моменту.       Они словно по-новому вернулись к той трепетной детской дружбе, которая царила между ними раньше – тогда, еще до всяких причуд, когда они были всего лишь двумя детьми, которые мечтали стать героями и открыть однажды совместное агентство. Теперь они оба были на пути к этой мечте: повзрослевшие, уже побитые реальностью, но не утратившие пыла.       Несмотря на все сложности, впервые за много лет они вновь могли стоять плечом к плечу, переступив через весь беспорядок, который был между ними раньше – с построенным заново доверием друг другу, поддержкой и верой друг в друга и друзей, которых они успели найти с момента поступления в ЮЭЙ.       Всё это было так легко разрушить этими его жадными новыми чувствами. Может быть всё было бы иначе, будь он другим человеком – щедрым, терпеливым, мягким, как Изуку, когда дело доходило до чего-то сердечного.       Кацуки не был. Он состоял из острых углов, был битком набит резкими словами, и даже нежность проявлял так, что её легко было спутать с грубостью. Если он чего-то хотел, то стремился получить, сделать своим, предъявить права, заклеймить и отметить, так чтобы никто больше не смел наложить руки.       Как Изуку мог быть с этим в порядке?       Весь ход его "возвышенных" мыслей обрывается, когда подушка врезается ему в лицо. Кацуки успевает поймать её, когда она падает, а вслед за этим комнату наполняет задорный веселый смех Изуку – и прежде чем Кацуки успевает подумать, он уже набрасывается на задрота, толкая его на кровать с обещанием задушить этой самой подушкой.       Деку, как следовало бы этого ожидать, ничуть не пугается. Пока Кацуки скользит по нему пальцами, пытаясь не то ущипнуть побольнее, не то защекотать до смерти, Деку вяло отбивается, то вопя как безумный, то неистово смеясь, не в силах сдержаться. Такой раздражающе-восхитительно шумный, думает Кацуки, чувствуя, как желание просыпается в нем вновь.       В его комнате. На его кровати. В его руках… – Блять! – он шипит, мгновенно отпуская и отпрыгивая на противоположный край кровати, закрывая краснеющее лицо руками.       Почему… почему он просто не может быть нормальным? Как раньше?! Зачем ему всё это?!       Кацуки чувствует, как его койка пружинит, когда Изуку двигается рядом с ним, явно перемещаясь ближе. – Что-то не так?       Он молчит, пожимая плечами. Дыхание, которые выпускает Изуку при долгом выходе, касается его предплечий. Кацуки хочет потереть их, чтобы почувствовать это тепло. – Со мной что-то не так? – Нет! – Кацуки отнимает руки, глядя на устроившегося осторожно рядом Деку. – Что ты… с чего ты взял?! Блять, просто переживаю всякое дерьмо! – теперь он смотрит на Изуку почти с возмущением.       Изуку кивает, поджимая губы, но Кацуки видит, что он не особо ему верит. Ему совершенно не нравится эта сморщенная гримаса, особенно после того, как он совсем недавно заставлял Изуку смеяться. Этот обеспокоенный взгляд тоже не кажется к месту в мшисто-зеленых глазах: Кацуки не хочет, чтобы Деку о нем волновался.       Он хочет… черт, он хочет слишком многого. Всего и сразу. – Я могу помочь? – спрашивает Изуку с настойчивостью в голосе.       Кацуки наблюдает за ним из-под нахмуренных бровей. Может ли он?       Так много вещей, на которые он хотел бы знать ответ.       Нравится ли тебе проводить со мной время?       Бывает ли так, что когда мы оказываемся вместе, тебе хочется, чтобы время текло медленнее, чтобы мы могли быть вместе подольше, как это делаю я?       Бывает ли у тебя желание сорваться с места, чтобы просто увидеть меня?       Чувствуешь ли ты, что твой день становится ярче и становится легче дышать, просто когда видишь меня? "Потому что это то, что происходит со мной," – думает Кацуки. – Тебя… устраивает, то что происходит между нами сейчас? – спрашивает он напряженно, настолько издалека, насколько он может.       Удивление вспыхивает и проскальзывает в его взгляде короткой вспышкой эмоций, на смену которым приходит радостная улыбка. Глаза задрота наполняются теплом, смягчаются, его тело слегка подается к Кацуки, заставляя дыхание последнего слегка сбиться даже от этого небольшого, скорее всего даже неосознанного движения, которое вдруг заставляет его осознать, насколько близко они сидят друг с другом. – Я счастлив, – говорит Изуку просто. – Настолько, насколько это возможно. К чему этот вопрос?       Его ответ – словно удар в сердце: в хорошем и в плохом смысле сразу.       Кацуки знает, что Изуку не врет – эти глаза, наверное, никогда не смогут соврать ему. В них есть тепло, привязанность, искренняя забота и, вероятно, любовь, но она отличается от той, которую испытывает он сам.       Изуку любит его: искренне, честно и преданно, как умеет.       Как самого близкого, важного, дорогого друга.       На секунду красные глаза вновь опускаются вниз, скользя по линии шеи Изуку. Кацуки позволяет себе представить, каково было бы провести по ней пальцами, прежде чем слегка обхватить ладонью, чтобы прижать Деку к себе. Каково было бы приникнуть губами к пульсирующей венке, оттянуть слегка тонкую кожу зубами, а потом вновь прижаться губами, сладко посасывая то одно, то другое место до тех пор, пока кожа не окрасится розовыми отметинами от его губ.       Он заставляет себя отбросить это видение, а потом откидывается назад, разглядывая обеспокоенного Изуку. – Тогда я, наверное, тоже, – отвечает он, заставляя себя улыбнуться Изуку, и радуясь тому, как тот неуверенно улыбается в ответ.       Ничего, в будущем Кацуки научится делать это более убедительно и искренне.       Айзава может быть и прав, но Кацуки знает своего Изуку лучше – было бы жестоко заставлять его сталкиваться с собой сейчас, когда всё только-только стало налаживаться. Кто знает, может быть со временем он научится любить Изуку не так эгоистично: издалека – спокойно и кротко.       Там будет видно.       Пока он просто будет радоваться тому, что имеет.