Лотосы

Нилу танцует. В первый раз для него одного она танцует в скромном уединении своего дома, и под переливчато-увлекающие за собой звуки немудреной мелодии, сопровождаемой звоном браслетов на ее тонких белых руках и шелестом укрывающих ее вуалей, Сайно неумолимо теряется в миражах. Пусть это лишь ее скромное желание заручиться поддержкой перед праздником, чтоб своевременно избежать неприятностей — не сочтут ли в Академии новый танец неподобающим? Не оскорбит ли танцовщица снова чей-нибудь взыскательно-требовательный взгляд? — суровый, неподкупный генерал махаматра теряется в мягкости узорчатых ковров под ногами, в ароматных, сладостных струйках дыма благовонных курильниц словно заблудившееся в пустыне дитя, впервые оказавшееся перед чем-то непознанным, много большим, чем все его разумение. Сочти Нилу правильным танцевать обнаженной посреди площади — кажется, сейчас он дал бы чему угодно свое высшее одобрение. Наверное, позже, возненавидел бы каждый взгляд, что ее касался, но сейчас драгоценные благовония пахнут оглушающей, чувственной сладостью, и соскользнувшая к его ногам вуаль Нилу едва уловимым ароматом напоминает о влажных, нежных лепестках лотоса у полноводной реки в дождь, и ее запах, запах Нилу опьяняет куда сильней любых благовоний. Всякий раз нечто среднее между наслаждением и мукой — приходя на выступления, смотреть на нее, после перебрасываться парой слов, ощущая как незаметно аромат лотоса, звонкий смех, мягкость ее сердца въедается куда-то под обожженную солнцем пустыни кожу. А сейчас — вдвое. Шаг. Плавный жест. Взгляд из-под длинных, изогнутых на кончиках ресниц, изящный поворот головы. Сайно не смыслит в таинствах и тонкостях танцев, но он до последней частицы себя не только ученый, но и воин, самым нутром он чувствует как отточено тренировками каждое движение ее гибкого, сильного тела, каждый вдох и выдох… Трудом и потом вышлифовано до совершенства как драгоценный камень, не нуждающийся в оправе одобрения и зрительской похвалы. Шлем, которого он обычно не ощущает на себе, вдруг болезненно сдавливает виски, закрывает обзор, и Сайно откладывает его в сторону. В своем танце Нилу сияет подобно драгоценности, подобно древней богине цветов, снов и милосердия, и в блаженном опьянении Сайно немного странно лишь, что под маленькими босыми ступнями не распускаются благословенные падисары прямо на затканных цветами и травами коврах. От ее вуалей, от медно-рыжих волос исходит аромат лотосов, и единожды поймав его взгляд, словно потерявшую осторожность птицу, Нилу больше не отпускает, Нилу удерживает его в ладонях, на кончиках пальцах, в сияющей бирюзе ее глаз. Имя генерала махаматры многих ввергает в страх, но не Нилу. Нилу давно уже не боится его. Не сводя с него взгляда Нилу улыбается, Нилу позволяет еще одной туманной вуали соскользнуть к длинным, стройным ногам — и в отличие от ее прежних, несущих другим лишь невинную радость танцев в этой ее улыбке Сайно чудятся десятки самых сладких, самых манящих обещаний. Это лишь игра распаленного воображения, напоминает о себе иссушенный вечным поиском истин разум ученого. Процессы, что происходят в теле мужчины, когда женщина перед ним красива и вызывает примитивно животное желание присвоить ее, взять, оставить в ней свое семя в знак принадлежности и для продолжения рода… Примитивная, животная жажда внутри напоминает Сайно о сухих грозах в пустыне, о сокрушительных ударах лиловых молний над вечным безжизнием песка и камня, о обжигающих мириадами жалящих песчинок вихрях, и горе, горе случайному путнику, что попал в безжалостно-смертоносные объятия… Вскинув тонкие руки словно к самому небу в мольбе — о чем? о дожде, и что бы еще мог просить у неба пустынник? — Нилу кружится на кончиках пальцев ног, запрокидывает голову, и медь ее волос ручьем стелется по ковру. Это и впрямь словно удар молнии — он не может остановить, не может сдержать или справиться; спустя мгновение оказывается рядом с ней, ладонями сжимает тонкую, гибкую талию. Нилу выпрямляется, Нилу близко-близко, и бирюза ее взгляда сияет радостью, жизнью и торжеством. Мягкие, влажные губы Нилу касаются его пересохшего рта поцелуем, а тонкие руки обнимают за шею; пальцами она зарывается в его жесткие светлые волосы, сама подставляет тонкое, нежное горло. На молочно-белой коже словно ожогами злого, палящего солнца пустыни остаются следы его поцелуев. Сайно плохо умеет быть нежным. В Академии не учат такому. Когда он укладывает ее прямо на мягкость ковров, что-то в ее взгляде без слов говорит ему — здесь и сейчас ничто не запрещено, все дозволено, и в этом есть странное, простое и мудрое знание жизни, далекое от выдающихся научных умов Академии и терминалов Акаши. Нилу не похожа на смуглых женщин пустыни, жестких, хлестких подобно плети, яростных — умеющих выживать, воевать с миром за каждую крошку хлеба, за каждую каплю дождя. Ее нагота — река, полноводная, щедрая, влажные лепестки лотоса в дождливый день, капли росы на свежей, зеленой траве. Радость жизни. Запах лотосов, влажный и нежный, окутывает Сайно, опьяняет, и желание препарировать свои чувства отступает куда-то за грань разума, лотосы словно прорастают где-то внутри, в тесноте грудной клетки, распускаются нежной, влажной свежестью лепестков, проламывают ребра, чтоб вырваться наружу, потому что уже не вмещаются в сердце. Губами Нилу, ее белыми покатыми плечами и тонкими ключицами, мягкими округлостями грудей, ее влажным, нежным лоном — с жадностью Сайно утоляет ей свою жажду, сходную лишь с той, что можно испытать лишь посреди иссушенной пустыни. Нилу щедро одаривает его стонами взамен своему удовольствию — громкими, жаркими, чувственными, и когда он входит в нее, ее стройные длинные ноги замком скрещиваются на его пояснице, тонкие руки лозами обвивают шею. Как будто он не берет ее — девчонку, чья ценность, казалось бы, лишь в преходящей красоте тела — а сам сдается ей, суровый, непреклонный генерал махаматра, орудие справедливости и вершитель таинств, отдается ей всем своим сердцем и телом, прошлым и будущим, всем что у него есть… И что будет — если Нилу захочет однажды. Когда между их животами становится влажно и липко от его семени, Сайно долго всматривается в ее лицо, приподнявшись на локтях, чтоб не давить на нее всем телом. На ровном, белом лбу Нилу испарина, нежная линия скул тронута румянцем. Ресницы полуприкрыты. Уголки заалевших, припухших губ чуть приподнимаются в улыбке, не открывая глаз, Нилу целует его — в который уже раз, но теперь скорее лениво и нежно. Ее губы — влажные лепестки лотоса, и где-то под ребрами Сайно словно вновь распускаются цветы. — Я повел себя как невоспитанный дикарь, — позже сокрушенно вздыхает он. — Набросился и даже не дал закончить твой танец — а его, уверен, стоило посмотреть до конца. Незавершенность процесса как всегда задевает его пытливый ум ученого. Но мечтательная улыбка на губах Нилу лишь приобретает отчетливый привкус смущенного, совсем незлого лукавства. — По правде еще немного — и мне пришлось бы импровизировать. После всего в голове Сайно еще немного туманно, острый обычно разум медлит. Прежде чем он успевает сложить два и два, Нилу сама разъясняет ему точно несмышленышу. — Есть танцы, которые и не должны быть закончены, господин генерал махаматра. — Но я думал... — сводит он брови к переносице, и Нилу с тихим, переливчатым смехом разглаживает теплыми пальцами хмурую, строгую складку. — Я совсем, совсем не хотела, чтоб ты думал сегодня. Только чувствовал, — тихо смеется она в поцелуй, приникает всем теплым, нежным телом; от нее пахнет их любовью, чуть-чуть потом и лотосами, и Сайно вновь чувствует это странное, живое и радостное — чувствует так много, что с точки зрения науки столько не может вмещаться в грудь человека. Он чувствует о теплых, щедрых дождях в пустыне, после которых распускаются цветы даже в иссушенном безжизнии, о танцах, которым не надо быть законченными для совершенства. И о том, что будь ты хоть мудрецом, хоть генералом — лотосы все равно однажды найдут себе место где-то под ребрами. А иначе вся мудрость мира как и его справедливость — мертва.