last time

Цзинь Лину пятнадцать, и ему кажется, что со смертью его второго дяди рухнул весь мир. Даже если ты тысячи раз прославленный заклинатель, даже если ты — наследник ордена Цзинь, единственный сын Цзинь Цзысюаня, буквально олицетворяющий новое солнце империи — ты не сможешь сдержаться от слез, когда на твоих глазах мертвец с хрустом ломает шею твоего любимого дяди. Дяди, который подарил Фею. Дяди, который относился к тебе с благоговением. У Цзинь Гуанъяо была та забота, которую ему не давал Цзян Чэн: глава ордена Цзян обучил его всему, фехтованию, заклинательству, укрепил дух, силу и характер, но никогда не позволял себе мягкости, присущей родственником. Цзинь Лин, лишившийся родителей так рано, почти не чувствовал родительской любви — и находил ее у Цзинь Гуанъяо, в его добросердечной улыбке, в его теплом характере, в его медовом взгляде. Он растекался в этой нежности и на миг — всего лишь на миг! — представлял, что он — обычный мальчишка, а не наследник ордена, и дядя — не первый заклинатель, а всего лишь тот самый балующий своего племянника родственник. Как только Не Минцзюэ отшвыривает тело Цзинь Гуанъяо, внутри пятнадцатилетнего А-Лина — мальчика, который просто хотел счастья — что-то ломается тоже. Лань Сычжуй видит это особенно четко. *** Цзинь Лину шестнадцать, и он до сих пор не может оправиться после смерти Цзинь Гуанъяо. Цзинь Лин тренируется, каждый взмах его меча — танец среди облаков; позавидует даже самый талантливый адепт Гусу Лань. Лань Сычжуй практически завидует в действительности, когда наблюдает за отточенными движениями своего друга: взгляд скользит по золотым одеждам с серебристой вышивкой «Сияния средь снегов», и Лань Сычжую кажется, что это и не рукава вовсе такие длинные — это настоящие крылья; и Цзинь Лин не человек вовсе, а птица, которой так и не удается взметнуться в небеса. Прибитая камнем, вывалявшаяся в пыли настолько, что почернели и слиплись перья. Слиплись в грязи, пыли и крови. Лань Сычжуй наблюдает, как Цзинь Лин изводит себя трудоголизмом, совершенствуя тело и дух, как он берется за новые упражнения раз за разом и слишком рано начинает решать вопросы организации ордена — прямо как Цзян Чэн, ей богу, но тот не хвалит даже, добрых слов не говорит, которые так нужны любому подростку шестнадцати лет — только взглядом одаривает мрачным, и в этом взгляде Цзинь Лин читает лишь одно: Не достаточно. Ты стараешься недостаточно. Цзинь Лин изводит себя тренировками в свои шестнадцать и делами ордена, изводит до онемения пальцев и истощения, и совсем-совсем не смотрит на Сычжуя. Лишь один раз он отступается: Лань Сычжуй видит, как под покровом ночи измученный А-Лин даже не в силах удержать в руках меч; под лунным светом на поле он падает на колени, закрывая лицо прядями длинных растрепавшихся волос, и только тогда Лань Сычжуй подходит к нему ближе. Цзинь Лин не говорит ничего, даже не бранится, не взрывается и не прогоняет прочь. Лань Сычжуй приседает рядом и кладет руку ему на плечо в ободряющем жесте: «Давай, тебе нужно хотя бы дойти до кровати». Забота виснет между ними недосказанностью, лопается натянутой струной гуциня. Цзин Лин не говорит ни слова, но позволяет помочь себе подняться. *** — Ты изводишь себя, — шепчет Лань Сычжуй и трусливо прячет взгляд, лишь бы не смотреть на выражение лица Цзинь Лина. — Так не может долго продолжаться. — Я должен стать сильнее, — Цзинь Лин будто не слышит его, погруженный в собственную боль, и нарочито-быстро перебирает бумаги. Лань Сычжуй может поклясться — он почти их не смотрит. Им по семнадцать, и круги под газами Цзинь Лина можно сравнить если бы с мешками картошки. Две орбиты вокруг Млечного Пути, каждый капилляр — маленькая звезда: взрывается, когда становится невыносимо, вытекает кровью по бледным щекам, но Цзинь Лин так привык к боли, что даже не чувствует. Им по семнадцать, и пусть церемония восхождения нового главы ордена Ланьлин Цзинь наступит только к его двадцати, А-Лин уже выполняет всю работу главы даже без помощи Цзян Чэна. Ну точно два сапога пара: или, скорее, яблоко от яблони недалеко падает? Лань Сычжую тошно и страшно одновременно: страшно смотреть за тем, как вечно неугомонный, гиперактивный Цзинь Лин увядает у него на глазах, и тошно от себя — потому что ничем не может помочь. Однажды он предложил ему играть успокаивающую мелодию, но Цзинь Лин взъелся так сильно — хоть стой, хоть падай; и не мудрено, ведь именно этим способом его родной любимый дядя угробил своего названного брата Не Минцзюэ. Именно из-за мелодии и началась эта кровавая канитель. Лань Сычжуй и сам понимает, что предложил лишнего — и продолжает наведываться в Ланьлин Цзинь чаще, чем куда-либо еще. Лань Сичень достаточно мудр, чтобы не останавливать его, а Лань Ванцзы и вовсе нет — ему мешают только выписанные на стене три тысячи правил, которые после все равно особо никто не соблюдает — учитель Вэй на своем примере показал, что они бесполезны. Любые правила бесполезны, если ты знаешь истину. Лань Сычжуй качает головой, глядя на блеклый образ Цзинь Лина за рабочим столом, за горой документом, и в его душе — гадко и мерзко, как в панцире Черепахи-Губительницы; Лань Сычжуй смотрит на золотисто-теплый образ, освещенный рассветом, и чувствует, как под ребрами что-то начинает ныть. *** Им по восемнадцать, и люди продолжают ненавидеть Цзинь Гуанъяо. «Сын шлюхи», «убийца матери, брата, сына и жены» — народ вешает ярлыки один за другим, выплевывают яд и поносят человека, абсолютно забывая все хорошее, что он когда-то сделал. Это естественно; это естественно, как говорит учитель Вэй, и Лань Сычжуй без слов понимает, что он сам через это прошел. Цзинь Лин сам бранился на него хлеще, чем кто-либо вообще, считая виноватым в смерти родителей, но теперь А-Юань отчетливо понимает: слыша за спиной нападки на дядю, Цзинь Лин еле сдерживается, чтобы не врезать негодяю. Цзинь Лину тяжело. И физически, и морально: сколько бы ты не занимался делами ордена, сколько бы ты не восстанавливал репутацию рода Цзинь, сколько бы ты не сдерживал свой гнев, все самое мерзкое, печальное, ч е л о в е ч е с к о е в своем сердце — люди всегда будут недовольны. Адепты из ордена расходятся: повторяется судьба Цишань Вэнь, хотя Ланьлин Цзинь и рядом не стоял с тиранией, которую учинили эти псы. Цзинь Лин из кожи вон лезет, чтобы восстановить утраченное, и на разговоры о нерадивом дяде не остается времени. Цзинь Лин вырос и теперь понимает: чтобы он не сказал, все повернется против него. Цзинь Гуанъяо умер, остался его племянник. И что, что он так старается, чтобы сохранить хрупкое равновесие? У них одна и та же кровь, Цзинь Гуанъяо тоже воспитывал его, где вероятность, что он не учинит такие же бесчинства? Крови Ланьлин Цзинь место там, где сейчас покоится разорванный труп Цзинь Гуанъяо, в гробу, за три тысячи чи под землей, без возможности переродиться. Орден Ланьлин Цзинь — посмешище, ошибка природы, такая же, как и забытый Цишань Вэнь. Что он вообще здесь делает? На стенах ордена Гусу Лань три тысячи правил, одно из них — «сохраняй мудрость, хладнокровие, да не приноси боли ближнему своему». Лань Сычжуй и рад бы, да только кулаки чешутся разнести все к чертям и во всю глотку завопить, что посмешище — только те, кто так говорят об ордене Ланьлин Цзинь. Лань Сычжуй еле сдерживает порыв подраться, и с удивлением обнаруживает, что это просто его гнев — не из-за слов и из-за справедливости; он просто не хочет, чтобы кто-то т а к говорил о Цзинь Лине. …О Цзинь Лине, от которого почти ничего не осталось: блеклый образ, мертвенно-бледное, усталое, осунувшееся лицо; впалые глаза-орбиты, в которых нет блеска. «Сияние средь снегов», расшитое на золотых одеждах, киноварная точка во лбу — все это остатки, потому что Цзинь Лин, которого знал Лань Сычжуй, уже давно мертв. Умер там, когда Не Минцзюэ с хрустом ломал шею Цзинь Гуанъяо. Умер тогда, когда оказалось, что его родной, любящий дядя — ужасное чудовище. «Предатель Вэй» удивительно быстро меняется на «предатель Цзинь», оно слышится из каждого угла и из каждой ямы, оно сгущается вокруг, дурманит гневом, оседает горькой полынью на языке и мешается с кровью, металлическим звоном мечей на тренировочном поле, когда Цзинь Лин выплескивает гнев, мешается с чем-то соленым по ночам, когда он просто не выдерживает, мешается с болью в сердце Лань Сычжуя, когда Цзинь Лин падает на колени и заходится в приступе поздней ночью, когда ему снова, снова, снова и снова снится этот чертов кошмар. Цзинь Лин сломан в свои восемнадцать предрассудками общества, своим трудоголизмом и желанием что-то доказать, и никто не увидит трещин в его душе кроме Лань Сычжуя, который всегда, в с е г д а находился рядом на протяжении этих трех чертовых лет. Цзян Чэн не поймет племянника, потому что у него никогда не было того, кто мог бы его принять. Лан Сычжуй принимает и такого Цзинь Лина. Цзинь Лин цепляется пальцами за белые одежды, зарывается носом в шею — непростительная слабость, за которую наказывают — он шепчет что-то исступленно, пока пытается совладать с собственным разумом, и Лань Сычжуй ощущает, как его трясет в безмолвном приступе. Цзинь Лин сильный, и пытается справится сам, но не отталкивает от себя Сычжуя — и в этом смысла больше, чем в существовании всего мира. Лань Сычжуй обнимает мягко и проводит рукой по растрепанным волосам; целует в лоб — символично — пока Цзинь Лин держится за него, как за спасательный круг. Лань Сычжуй радуется, что можно спасти еще хоть что-то. *** — Чудесные новости! Цзинь Лин Мертв! Орден Ланьлин Цзинь отныне — призрак прошлого, осталось только вымести оставшийся мусор! После этого известия у Лань Сычжуя внутри что-то ломается. Людское недовольство переросло в нечто более серьезное, которое обычно называют «переворотом». Они убили Цзинь Лина. А он не смог его защитить. Не был в тот день в ордене. Не смог его спасти. — …Но как же я без него? — шепчет Лань Сычжуй, и взгляд его — полупустой, практически безжизненный; Вэй Усянь обнимает его за плечи, глядя на поддернутые дымкой темные глаза, и на душе у него тоже мерзко и тошно. Кто же знал, что их размеренная жизнь с Лань Ванцзы вот так прервется. — Учитель Вэй, за что? — Цзинь Лин всегда считал слезы признаком слабости, и при этом он всегда знал, что Лань Сычжуй сильнее кого бы то ни было — и поэтому А-Юань плачет перед своим учителем, плачет перед воспитателем, перед людьми, которых мог бы назвать родителями — жаль только, что у Цзинь Лина таковых не было. — Почему именно он? — он повторяет снова и снова, пока Вэй Усянь притягивает юношу к себе, обнимая так по-отчески, пока по волосам его гладит доселе холодный и неприступный Ханьгуан-цзюнь. — Он не заслужил всего этого. Как же я теперь без него, учитель Вэй? Я так и не сказал ему, что… «…так сильно его люблю». Лань Ванцзы смотрит на Вэй Ина, и тот понимающе кивает: обоим знаком этот сюжет, когда умирает чья-то любовь всей жизни, когда второй так и не сказал нужных слов. Не смог защитить. Не смог быть рядом. Лань Чжань понимающе опускает ресницы, сохраняя хладнокровие; Вэй Ин давит приступ злости, пока в его объятьях об утраченной, умершей в дворцовом перевороте любви скорбит Лань Сычжуй. Ордена Ланьлин Цзинь больше нет. И Цзинь Лина — тоже.