В коконе – пустота

            Летом они ездили на море. Кожа у Сенджу гладкая и приятная на ощупь — загар лёг равномерно; она выглядела как богиня в своём новом обличии. Сам Манджиро почти не купался и, следовательно, не загорел. Так, пару раз поплескался с девушкой — и то, для приличия. Больше по душе ему пришлись одиночные прогулки по пляжу на закате.       Закат изо дня в день был разным — небо, тронутое персиковым оттенком или небо, утопающее в цвете ранней фиалки. Конец дня. И даже воздух другой — такой свежий, морской. Но самое прекрасное — это отсутствие людей. Зайдет он в воду по щиколотку, волны — иногда спокойные, иногда бурные — омывают его ноги, он закрывает глаза, откидывает голову и погружается в безмятежную полудрёму.       Единение с миром. Гармония с собой.       Обычно прерывали это состояние крики детей, лай собак или медленные шаги Сенджу. Лишь последнее его радовало. Он оборачивался к ней, протягивал руки и целовал в лоб. Воистину дни, полные безмятежного счастья. Сенджу была права, сказав, что ему нужен отдых. Перерыв.       Возвращаться в токийскую суету было горестно и неприятно, но он принял это со стойким смирением. Скоро его душу вновь окутала такая привычная тоска, взгляд налился свинцовой тяжестью.       Та поездка была последней в его жизни. Последним периодом, когда он позволил себе расслабиться и побыть обычным человеком. Человеком, который живёт. Не очень ярко, не очень величественно. Но лучше так, чем ярко и величественно существовать.       Майки улыбнулся надтреснуто и погладил Сенджу по лопатке. Дома она зачастую ходила полуголой — такая уж у нее была привычка. Не то чтобы его это не устраивало. Напротив, когда хотелось взять её здесь и сейчас, то не приходилось сбрасывать слои раздражающей одежды. Очень удобно. Словно для него. Но на самом деле Сенджу никогда не делала чего-то во вред себе ради него. Её любовь не была жертвенной. Короче говоря, она обожала ходить в чём мать родила.       Готовила, пританцовывая. После душа даже не вытиралась — обсыхала прямо так. Сама естественность. Ох уж эти её милые маленькие странности. До безобразия просто.       Она вздрогнула от его поглаживающего прикосновения. Руки у него, в отличие от нее, всегда холодные. Она посмотрела на него через плечо и, поняв его намерение без слов, попросила остановиться, сославшись на то, что ей плохо.       Манджиро убрал ладонь и плюхнулся на диван рядом с ней. Он требовательно впился глазами в её затвердевшие соски. Сенджу тотчас накинула на себя футболку, но не от стеснения, а от дискомфорта — взгляд Манджиро раздевал её душу до костей, срезал кожу, мышцы, как рыбью чешую. Тут любого проберёт жуткая дрожь.       — В последнее время тебе слишком часто плохо.       — Звучит как обвинение.       — Вовсе нет. Я беспокоюсь за твоё здоровье. Почему ты отказываешься посетить врача?       — Потому что знаю, что со мной.       — Ну?       — Мне кажется… — Сенджу стушевалась и выдержала паузу, прежде чем ответить: — я беременна.       Майки, совершенно невозмутимый, иронично хмыкнул.       — Тебе кажется или ты уверена?       — Второе, — она пожала плечами, чувствуя покалывающий холодок вдоль позвоночника — с тех пор, как они вернулись из «отпуска», она не могла привыкнуть к «прежнему» Майки — отчуждённому, замкнутому и равнодушно-ядовитому.       Это как забраться на гору, взглянуть на мир с её вершины и спуститься обратно. Побывав вблизи неба однажды, невозможно вернуться к привычному укладу без последствий, без тоски по тому безмерному, необъятному, что узрел однажды.       — Из-за этого ты сама не своя? Сделай аборт, в чём проблема?       Сенджу терпела его равнодушие достаточно долго, чтобы в один прекрасный день разразиться праведным негодованием. Она вскочила с дивана, грозно метая в него взгляды, что молнии — один красноречивее предыдущего.       — Как ты можешь говорить подобные вещи столь небрежно?!       — А как мне нужно говорить? Сама посуди: ты беременна, и, похоже, в ужасе от этого. Избавься от него.       — И тебя совсем не злит моя беременность? — Сенджу обречённо опустила руки: ему не понять. Бесполезно пытаться достучаться, договориться.       — Почему меня это вообще должно злить? Если ты только не нагуляла карапуза. Ну, признавайся, с кем спала на досуге? — он явно потешался над ней, но это разозлило её — слишком часто и слишком много он позволял себе безнравственные, пусть и по сути своей безобидные замечания.       — Ни с кем, кроме тебя, и ты это прекрасно знаешь! К чему эти вопросы?!       — Ну, вот и всё. Сколько там стоит аборт? — Манджиро демонстративно потянулся к кошельку на тумбочке и стал отсчитывать крупные купюры. — Я заплачу.       Сенджу отбросила его кошелек в сторону — кажется, он метнулся к горшку: она не смотрела.       — Не решай всё за нас двоих!       — Если я не решу всё за нас двоих, то ты не решишь ничего даже за саму себя.       — Я не понимаю… — ошарашенная, Сенджу опустилась на корты и схватилась за голову. Она ожидала какой угодно реакции, но не такой, не такой… словно его это не касается. — Тебя вообще не волнуют дети?       — Если хочешь — рожай, если не хочешь — не рожай. Это твоё дело и твоё тело. Почему это должно меня волновать? Чего ты от меня ждёшь?       — Я не знаю. Хоть чего-то, кроме равнодушия.       — Я вовсе не равнодушен.       Она вспыхнула так, как вспыхивает догоревшие угли — мимолётно, но яростно.       — Кому ты лжёшь? Я знаю тебя как пять своих пальцев.       — Я никого не держу рядом с собой, Сенджу. Если тебя не устраивает моя реакция — двери открыты.       — Ты относишься ко мне так же, как и к своим людям.       — Не ставь преступность и личную жизнь в один ряд, — он сказал это тоном начальника, не подозревая, что одной интонацией подтвердил её догадку.       — Почему нет? И там и там — эмоциональные качели. Ты же должен склоняться хоть к какому-то выбору. Тебе всё равно, если он родится?       — Я бы предпочёл, чтобы дети сами выбирали, рождаться им на свет или нет.       Ну вот, всегда он так. Отвлечённые темы и никакой конкретики — в этом весь Манджиро Сано. Пора бы привыкнуть к его замашкам — им же ещё детей растить, правильно?       — Прямо как в рассказе Акутагавы?       — Прямо да.       Сенджу поднимается с корт, разводит колени Манджиро в сторону и устраивается между его ног, положив голову ему на грудь. Размеренное дыхание и сердцебиение. Помнится, в первую пору их влюбленности он не мог на неё смотреть, не покраснев. Яркий контраст с сегодняшним днём — ни-че-го. Абсолютная, вопиющая пустота.       — Самое странное его произведение, на мой взгляд.       — Странное, но раскрывающее его мировоззрение больше прочих. Как итог жизни.       — Самое странное искусство всегда оказывается самым личным для создателя. Душу творца никому не понять. Если бы тебя поставили перед таким выбором, ты бы…       — Предпочёл не рождаться, — ответ без колебаний заставляет испустить удручённый вздох.       — Я почему-то так и думала.       — Это было очевидно.       — Не для всех, — Сенджу задумчиво накручивает прядь его отросших волос на палец. Она родит ребёнка Манджиро вне зависимости от его желания.

***

      Ребёнок родился. Мальчик. Белокурый, зеленоглазый. Пышущий здоровьем. Назвали… А впрочем, какая разница? Отцу он понравился. Но понравился не как нравится человек, а как нравится какая-то вещь. Симпатичная безделушка, на которой останавливается время от времени бездумный взгляд.       Сенджу ни на что особо и не рассчитывала. Когда живёшь бок о бок с человеком, полным равнодушия, неизбежно смиряешься. Тебя перестает удивлять его безэмоциональность, заторможенная реакция и отсутствие какой-либо бодрости, активности.       В воскресенье, когда Манджиро возвращается из бара с «коллегами», Сенджу накрывает на стол, наливает им чай и юркает в комнату к сыну, проверить, не нарушили ли гости его покой.       Мальчик спит крепко, посасывая большой палец. Сенджу с облегчением выдыхает, а когда возвращается, то обнаруживает мужа в одиночестве курящего в открытое окно.       В такие моменты он не казался ей всесильным, скорее, напротив — хрупким и нестройным выглядел его стан. Она села рядом и обняла его колени, поражаясь, насколько его одежда провоняла гарью. Но она тактично не поинтересовалась, где он был. Вместо этого спросила об ином:       — Если я умру, ты женишься повторно?       — Какой глупый вопрос, — выдохнул он вместе с дымом: она сморщилась, но не отпрянула.       — Не женишься, потому что любишь меня? — со стороны, может, выглядело и так, что она напрашивалась на комплименты, но некоторые вопросы задаются без цели, а от безысходности.       — Потому что не смогу найти тебе замену. Это разные вещи.       — Значит, ты меня не любишь, а просто ненавидишь меньше всех остальных?       — Стало быть, так и есть.       Они помолчали. Как делали большую часть их брака. Им не в новинку. Манджиро докурил, потушил сигарету прямо о подоконник и выбросил прямо на газон. Вопросы экологии — последнее, что его волновало. Окно захлопнулось с неприятным хлопающим звуком. Потеряв опору в виде его колен, Сенджу пошатнулась, но Манджиро обхватил её вдоль груди и поставил на пол.       — Неужели ты не соврал, когда сказал, что у тебя встаёт только на меня?       — С чего бы мне врать?       — А если бы мы не встретились, ты бы умер девственником?       Настроение у неё — дразнить и подначивать его. Хорошее, то есть. Ему полезно иногда смущаться, пусть он смущённым и не выглядит ничуть.       — Вряд ли, — он сказал это без всякого самодовольства. — Скорее всего, я бы кого-нибудь трахнул. Чтобы узнать — каково это.       — Даже мальчика? — Сенджу лукаво прищурилась.       — Что за намеки? — Он рассерженно боднул её в шею.       — Ну, просто твоё окружение — одни мальчишки, вот я и подумала…       — Не думай — тебе вредно, — Манджиро щёлкнул её по носу и прошёл к плите, налил кофе в турку и поставил на включенную комфорку.       Он вообще пить любил — кофе, молоко, газировку, саке и лимонад. Всё, кроме воды. Не у неё одной же были странности, в конце концов.       — Если бы я могла, я бы подала на тебя в суд за дискриминацию.       Пока он колдовал над плитой, следя за кипением, Сенджу подошла к нему сзади и обняла со спины. Ей нравились их ночные разговоры. Только по вечерам и позднее они и виделись. Чаще всего он отсутствовал дома.       — Попробуй — я посмеюсь.       — Я бы посмотрела, как ты смеёшься. Редкое зрелище.       Они помолчали вновь. Манджиро выключил плиту, процедил гущу и налил себе напиток в стакан — всё это он делал медленно, потому что Сенджу не переставала обнимать его, грея теплом своего тела. Напоминая ему, что он всё ещё жив.       — В такие минуты мне кажется, что я умру за тебя, — признался он неожиданно запальчиво, и Сенджу даже распахнула глаза, но выученный цинизм взял своё.       — Давай будем честны: ты умрёшь не за меня. Ты умрёшь просто так.       Майки бросил что-то неопределённое и уселся на подушку-дзабутон, скрестив ноги по-турецки. Он молча глядел в одну точку, но его взгляд был осмысленным. Наверняка размышлял о делах группировки. Но жил ли Манджиро вообще? Он делал дела. А это совсем другое.       Сенджу выждала, когда он допьёт, вымыла кружку и, взяв его за руки, провела в спальню. Не включая свет, скинула одежду и поманила к себе. Он развернул её, шлёпнул по ягодицам — просто потому, что его слух ласкали звуки насилия, пусть даже лёгкого — и наклонил её. Расстегнулась ширинка. Сенджу обернулась и шепнула:       — Давай сегодня лицом к лицу? В качестве исключения.       Даже в темноте она различала его растерянный, почти затравленный взгляд. За всё время, что они знакомы, они занимались любовью в разных позах, но неизменно было одно — она никогда не видела его лица на пике наслаждения, как и он её.       Она понимала, что ему так было проще. В сексе он раскрывает душу. Это не пошло. Так уж он устроен. Миг, когда он уязвим. Но она его жена. И уж точно не собирается ему вредить. Поэтому ему нечего бояться.       Он так и замирает, как покинутый всеми ребенок, и она целует его ресницы, щёки, губы, успокаивая и утешая. Наконец, он робко кивает. Она почти выбила из него согласие. Вернее, выцеловала.       Она чувствовала — в этот раз будет не так, как в остальные. После секса Манджиро уткнулся в её плечо и бесшумно зарыдал. Он не плакал при ней никогда. Она гладила его по голове, спутывала пальцами волосы и прижимала к себе ногами — ближе, теснее, чтобы раствориться в нём.       Наконец-то он раскрылся ей полностью.       — Я тебя не покину до самой смерти, — пылко пообещал он ей. — Мне никто не нужен. Только ты.       Забавно слышать такое сразу же после секса, но Сенджу не стала хихикать или улыбаться. Она лишь серьёзно добавила:       — Конечно, ведь я мать твоих детей.       — Детей?       — Я беременна. Снова.       — Этого ребёнка я буду любить.       — Я знаю. Он ведь младший.       Манджиро никогда бы не признался себе в капризном детском эгоизме, что был ему свойственен: он любил лишь себе похожих. Но знать ему об этом вовсе необязательно. Ведь в его незнании есть доля очарования.