Первая любовь и бабочки.

Бабочки — легкие и непринужденные существа. Для них не существует жизненных рамок и, уж точно, не существует депрессии. Хотя кто их знает… Утренние лучи гладят по раскиданным по подушке локонам, больше похожим на белоснежный шёлк, поднимаются к подрагивающим идеальным ресницам, заставляя их хозяина зажмуриться и уткнуться в подушку. Карие глаза прищурено и недовольно раскрываются, но остальное тело послушно остаётся в той же позиции и лишь мягкие до ужаса губы поблёскивают в очаровательной улыбке. Хёнджин ухаживает за собой. Он никогда не ложится спать, если не умылся ровно пять раз и хотя бы дважды не почистил зубы. Его волосы всегда блестят на солнце, в искусственном освещении или в свете человека, покоящегося в до нелепости милой позе рядом. Джисон — как маленькое солнышко, его хочется согреть или сжать до хруста костей в теплейших объятиях . Но каждый раз блондин останавливается, потому что боится обжечься о прекрасную улыбку и нежную кожу, сравнимую по мягкости только с лучшим бархатом. Он позволяет себе только бережно и нежно коснуться кудрявых темных локонов, что мешают обзору на личико спящего принца, мирно посапывающего и прижимающегося к тёплому телу Хёнджина. Через пару десятков минут настойчивые яркие лучи трогают и уставшие глазки Джисона, обезоруживая его перед пробуждением и подталкивая на поднятие тяжёлых век. Хван слегка хихикает и касается тёплыми губами сначала лба, а после щёк обожаемого объекта. — Сколько времени?— шёпотом задет вопрос брюнет, не желая нарушать хрупкую и комфортную атмосферу тишины. — Половина десятого— нежно шепчет тому в ответ блондин, с лица которого все ещё не сходит счастливая улыбка, заставляющая его светиться ещё краше. — Тогда надо вставать— зевает Джисон, потирая слипающиеся глаза. — Не надо, я ещё не налюбовался— фраза, которая заставит любого ощутить бабочек в животе. Хан хихикает, ощущая как колкие крылышки щекочут нутро, взлетают выше и выливаются в легкий поцелуй, перерастающий в воспоминания… *** — Отвянь от меня, извращенец— почти пощечиной бьет фраза, совсем не трогающая адресата. Наоборот, заставляющая ещё настойчивее и шутливее тянуть губки, сложённые бантиком, к нежному личику возмущённого. Яркое летнее солнце так же игриво ложиться пятнами на лица подростков, освещая сквозь зелёные листья дуба и согревая и без того тёплые объятия. — Хван Хёнджин!! Отстань немедленно!— предпринимает последнюю попытку Джисон, дабы разорвать их робкую близость и вырваться из цепких рук высокого. — Да ладно тебе— обижено звучит блондин, надувая щеки— Тебе же нравилось раньше. Брюнет хмуро смотрит на собеседника, но, задевая взором милое выражение лица и красноватые от перевозбуждения щеки, все же смягчает пыл и проводит рукой по крепкому плечу. — Нравилось… и сейчас нравится… но тут может пройти мама или… отец— последнее слово Джисон произносит с нескрываемым разочарованием, на что в ответ получает грустный вздох со стороны блондина. — Когда-нибудь мы уже перестанем скрываться— руки Хёнджина ослабили хватку, нехотя выпуская тонкую талию, словно бабочек из сачка. — Хёнджин…— слово остаётся без реакции. Адресат уходит в сторону домика, построенного когда-то этими двумя для создания тёплого гнездышка для игр. Скоро этот домик опустеет на одного человека. Джисон так и не сказал о том, что переезжает… *** Проходит 10 лет, Хёнджин все так же приходит на это место, убирая пыль со старой маленькой мебели, приклеивая назад первые рисунки в его карьере. Слёзы сами собой скатываются по щекам, громкие всхлипы заглушают шаги по лестнице. Блондин даже не сразу понимает, что оказался в тёплых объятиях давно ожидаемого друга. Он жмётся и плачет, признаваясь во всех содеянных грехах, в ответ на это получая лишь слабые поцелуи в макушку, легкие поглаживания по спине и добрый, такой домашний и близкий шёпот. — Я рядом, прости меня за все— не смотря на долгие переписки, Джисон чувствует вину. Больше всего на свете он не хотел разлучаться с человеком, в которого влюблен с самого детства. Но сейчас он не отпустит, ведь вряд ли переживет ещё столько же нервных срывов и вряд ли сможет выпустить из рук хрупкое, но такое безопасное тело. — Хён… я люблю тебя— раздаётся парханием режущих крыльями бабочек внизу живота. Чувства с легкостью преодолевают десяти-сантиметровый барьер в виде воздуха, соединяя две души в легком поцелуе. — И я тебя— шепчет в родные губы Хёнджин. Он улыбается, даже чуть смеётся, ведь знает, что больше никогда не уйдёт и не даст уйти этому прекрасному человеку… *** — Пойдём завтракать, я проголодался— все так же шепотом произносит Джисон, засматриваясь на блеск глаз напротив, непроизвольно касаясь бархатной кожи. — Конечно, мой маленький принц— Хёнджин улыбается, подхватывает возлюбленного на руки, так нежно пытаясь одарить его всей возможной любовью. Он будто пархает, когда раскладывает заботливо приготовленный завтрак в тарелки. Может бабочки все-таки могут испытывать чувства? Ведь Хёнджин, все время обжигаясь о солнце напротив, по прежнему любит этого небрежного мальчика. Небрежного, но невероятно милого. Особенно в этой длинной футболке, которая даже не принадлежит ему. Но блондин готов закрывать глаза на все это вечность, пусть Джисон хоть весь гардероб себе заберёт, главное всегда будет так очаровательно потирать глаза с утра и нежно обнимать со спины… «Первая любовь — это не первая и не последняя. Это та любовь, в которую мы больше всего вложили самих себя, душу, когда душа у нас еще была». (с) Александр Вампилов