Эффект погружения

Дома – они как люди. Респектабельные бизнесмены с закрытой, обнесенной кованой кладбищенской оградой территорией, пенсионеры-пятиэтажки, непонятно чего больше желающие: очередной подачки от государства в виде капремонта или скорейшей своей кончины; модные жилищные комплексы для несуществующего среднего класса. На этих, как и на большинство столичных хлыщей, любоваться лучше издалека. Внутрь заглянешь – пустышка. Дома-бомжи, дома-узнай-меня-из-тысячи, дома-привет-неудачник-этот-вид-на-помойку-как-раз-для-тебя. Поэтому, когда никаких ассоциаций не возникло, Вадик даже обрадовался. Чуйка робко намекнула: «Вадя, братан, здесь явно что-то нечисто», и тут бы прислушаться, взять ноги в руки и бежать из этого гиблого места, не оглядываясь, но… К несчастью, на другой чаше весов оказался очевидный набор «за», включавший приличный метраж, не вгоняющую в ипотечную кабалу цену и замечательный вид на парк. Этот набор примитивных обывательских доводов крутил перед внутренним взором Вадика аппетитной задницей, томно вздыхал и сулил скорый и не сильно затратный потребительский оргазм. Куда там скромнице чуйке с ее разумными советами. – Магазин продуктовый недалеко, – владелица, женщина под пятьдесят, с жидкими, собранными в гульку волосами и каким-то бесцветным заячьим лицом, дышала в затылок, пока Вадик, включив табло «да-я-каждый-день-недвижку-в-Москве-покупаю», прохаживался по пустой квартире. – И больница в шаговой доступности… – так и не дождавшись ответа, зачем-то добавила она. – Ну это мне пока рановато, – попытался отшутиться Вадик. Восковая, словно кто-то вставил соломинку и вытянул, высосал из нее до донышка, до влажных неприличных хлюпов все живое, она фальшиво улыбнулась: – Конечно. Вадика передернуло: хтонь какая-то. Наверняка существовал некий перечень специальных умных вопросов, которые нужно задать продавцу, но вот беда – Вадик им не владел. Да и похрен ему уже было на тот момент, по правде-то говоря. Он так устал от поисков, от этой съемной комнаты, куда временно пришлось перетащить вещи из квартиры Разумовского и где невозможно было сосредоточиться и нормально работать… В общем, когда за спиной послышался примерно пятый по счету подгоняющий вздох, чаша тех самых весов уже основательно накренилась в сторону «хорошая квартира, надо брать». – А почему продаете? – рассеянно спросил Вадик, заглянув в санузел. – Я сыну покупала, – прозвучал за спиной бесцветный голос. – Да вот не пригодилась… Подойдя к плотно зашторенному окну, Вадик дернул непонятно зачем оставленные тяжелые гардины. В воздухе заклубилась пыль. Сниму, – решил он про себя. Нафиг тряпки. – Соседи нормальные? – задал Вадик очередной вопрос, просто чтобы не молчать. – Внизу женщина с собаками. На семнадцатом вроде сдают, но жильцов пока нет. Еще там пожилая пара, но они в двушке. Остальных не знаю, – ответила владелица и снова вздохнула: – Молодой человек, вы бы поторопились. У меня еще два покупателя. А что? – подумал Вадик. Идеально же: тишина, покой и чудесный вид на парк. Что еще нужно для работы? Позже неприятно было осознавать, что решение о покупке квартиры принималось вот так, спонтанно и под давлением.

***

Переезд представлялся ему несколько иначе. Воображение почему-то заранее рисовало открытый ноутбук и дымящуюся на широком подоконнике чашечку утреннего кофе. При этом собственно момент перетаскивания коробок с барахлом из «газели» в подъезд воображением почему-то коварно опускался. Смурной водила велел не задерживать транспорт, мол, время – деньги, но помочь даже за эти самые деньги наотрез отказался и все озирался, будто выискивая кого, хотя рядом не было ни души. Странный район – это первое, еще не до конца осмысленное ощущение возникло, пока Вадик окоченелыми от мороза пальцами подхватывал из кузова коробки, перетаскивая их к подъезду. Тогда он еще не знал, что очень скоро это ощущение прояснится и обретет вполне выпуклую, прекрасно отражающую саму его суть, метафору – «как на кладбище». А чуть позже метко подобранная метафора, отбросив стыдливую частицу «как», превратится в обстоятельство. С женщиной, живущей этажом ниже, он столкнулся в лифте спустя примерно две недели. Двери с механическим скрипом разъехались, и если бы Вадик не успел отпрыгнуть, остался бы без ноги – рядом с лодыжкой щелкнули челюсти. – Фу, – соседка дернула поводком, чтобы усмирить сразу двух «горлумов» – у собак были голенькие тельца, эпизодически украшенные длинными клочьями пегой шерсти. Хозяйка, напротив, была одета по последней моде, правда, приблизительно начала прошлого века. Траурная комариная сетка, свисающая с рыхлой, похожей на шляпку ядовитого гриба, беретки, скрывала ее лицо почти полностью. Лишь снизу, на фоне молочно-белого овала, словно кровью мазнули – тонкие губы. Нежить, – подумал Вадик. Однако, с тем, что он «фу», согласиться никак не мог – не мачо, конечно, ноги можно было бы еще чуток подкачать, а в остальном… Не для таких ведьм, короче, эта розочка цветет. – Не знаете, случайно, что там в парке может по вечерам светиться? – спросил он в вежливой попытке поддержать первое знакомство, а заодно внести ясность в происходящее. Накануне, глянув в темное окно, Вадик заметил блуждающие в парке красные огоньки. Сначала не поверил собственным глазам – шутка ли, шестнадцатый этаж. Долго вглядывался – нет, не показалось. Маленькие, хаотично мечущиеся красные точки. – Да что угодно, – растеклось улыбкой под вуалью, – на бывшем кладбище-то. Ничего страшного, – сказал себе Вадик. Там уже все сгнило давным-давно. Иногда огоньков было два. Иногда – один. Вадик продержался ровно неделю, а потом повесил тряпки. Да-да, не пожалел остатков предыдущего гонорара и заказал гардины подороже, поплотнее. Только от нарастающего снежным комом беспокойства никакие тряпки не спасали. Запавшие в Вадика крохотной песчинкой подозрения день за днем обрастали подробностями, превращаясь в леденящую кровь жемчужину, а самого Вадика грозя постепенно превратить в беспомощную устрицу. Почему пустынны улицы в этом районе? Где остальные соседи? За две недели он больше ни разу ни с кем не встретился. Где, спрашивается, обещанная пожилая пара? Вадик поднимался на последний, семнадцатый, и пробовал звонить к ним в дверь, но ему так никто и не открыл. Даже шагов не было слышно. Зато, когда он, бывало, топал в кромешной темноте из продуктового, кутаясь от пронизывающего ветра в жидкий искусственный мех воротника, на затылке отчетливо ощущался чей-то взгляд. И тогда позвоночник сковывало отнюдь не ноябрьским морозом. Вадик поднимался в лифте на свой этаж и опрометью бросался к двери. В скудном подъездном освещении, едва попадая ключом, он ковырял замочную скважину, а очутившись наконец внутри, приваливался спиной с обратной стороны двери, пытаясь отдышаться. Потом плотно задергивал шторы, включал во всей квартире свет, садился за ноутбук и работал, пока от усталости не склеивались веки. Спустя некоторое время стало понятно, почему дом сперва не вызвал ассоциаций. Да разве придет такое в голову нормальному человеку? Это был не дом. Это был гроб. Гроб на окраине странного парка, разделенный внутри на маленькие клети, в одну из которых по собственной дурости попалось единственное (нежить с «горлумами» не в счет) на всю округу живое существо – беззащитный, теплокровный Вадик. Обмирая от нехороших предчувствий, он пытался припомнить, что там говорила бывшая владелица квартиры. Купила для сына? Не пригодилась? Что значит… «не пригодилась»??? Вадик стал плохо спать. По полночи строчил главу за главой, с ужасом понимая, что еще немного, и он окончательно переключится на ночной образ жизни. Усилием воли он заставлял себя закрыть ноут и, босо семеня по ледяному полу, на цыпочках перебегал в кухню, чтобы почистить зубы. В ванную заходить не осмеливался – там канализационный стояк, прикрытый лишь кафельной дверкой. А за ней, за этой дверкой, в мохнатой стоячечной тьме могло жить все что угодно. Вадик дураком не был и проверять не собирался. До кровати он добирался так же, крадучись, и быстро сигал под одеяло, чтобы не схватили за лодыжку. Дотягивался специально купленной палкой-чесалкой до выключателя, гасил свет и долго лежал, закуклившись и прислушиваясь к звукам, которыми по ночам наполнялась приобретенная им на последние деньги столичная недвижимость: что-то бормотало сверху, вздыхало в кухне и подвывало за окном. Сюда они не проберутся, – говорил себе Вадик. И лишь под утро проваливался в спасительный сон.

***

Эпилог решено было отметить скромно – Вадик пригласил только одного, самого дорогого сердцу человека. Того, кто не предаст, не свалит на Майорку с каким-то долговязым хлыщом, не бросит в момент подписания контракта с издательством. Себя, то бишь. Стоя на кассе с бутылкой абсента, призванного веточкой полыни отогнать злых духов и дать наконец спокойно поспать, он мрачно наблюдал, как в отделе цветов какой-то упырь покупает подарочный шарик в виде Пиноккио в человеческий рост. У Пиноккио были пустые глаза и застывшая на ебле мертвая улыбка. Впрочем, сам упырь, в отличие от жуткой аэро-нечисти, выглядел, в общем-то, ничего. Ухоженный такой. Вадик бы даже вычеркнул его из упырей и записал в родную гей-братию, если бы, проходя мимо, случайно не подслушал окончание его разговора с продавцом. – … грузик будет удерживать у пола, ребеночку понравится. – Да я не ребеночку, – расцвел похабной улыбкой упырь. – Девушке своей на день рождения. Несчастная, – подумал Вадик. Это ж чем так провиниться нужно? Дома, расположившись в кухне, Вадик, морщась и не закусывая, осилил пару обязательных стопок: за здоровье автора и за гонорар. Осмелев, – абсент небось почище мелка Хомы Брута будет – приоткрыл шторку. Подумаешь, огоньки на бывшем кладбище, – пьяно ухмыльнулся Вадик. Зря он, что ли, за вид переплачивал? Занюхнув рукавом и чокнувшись с бутылкой, Вадик выпил за редактуру. А потом, не чокаясь, жахнул и за суку Разумовского – черти б его унесли. И тут сработала животворящая сила полынного пойла. Вадик успел лишь подумать, что не стоило вспоминать чертей всуе, но было поздно: огоньки в лесу вдруг стали множиться и отплясывать какой-то причудливый ритуальный танец. В голове зашумело, и на приятно отяжелевших конечностях Вадик дополз до кровати. Ткнул чесалкой выключатель и выключился сам. Абсент оказался не только зелен, как кишащее тварями болото, но и так же коварен. Посреди ночи в кромешной темноте словно в ладоши хлопнули – Вадик вздрогнул и открыл глаза. В кухне, где он так и не задвинул спасительные шторы, что-то тяжко вздыхало, сверху – тихонько горестно подвывало. А в комнате совершенно точно кто-то был. Это чужое присутствие чувствовалось всей кожей, хотя спать Вадик завалился прямо в одежде. Его продрал озноб. Хватанул изнутри, сковал суставы, отрубил рецепторы. Вадик нащупал под боком и стиснул слабой ладонью палку-чесалку. Он лежал, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, потому что знал: оно – мертвое, но чуткое. Услышит, найдет, нащупает по теплому дыханию. А потом в окно постучали. Тихо-онько так: тук-тук-тук, – открой мне, Вадик… Главное правило хоррора ему было известно, как никому в этом мире: первыми умирают две категории героев – самые любопытные и самые смелые. Те, кто наплевав на инстинкты, прутся прямо на странные звуки. Ни к одной из категорий Вадик себя не причислял, однако со всей очевидностью понимал простую вещь: если он сейчас же, сию секунду, не разберется с этим дерьмом, то точно умрет от этого мерзкого, тошнотворного страха. Собрав остатки мужества и обхватив покрепче чесалку, он прокрался к окну и дернул гардину. Из темноты на него глянули пустые глаза и мертвая, застывшая улыбка. – А-А-А!!! – заорал Вадик, шарахнувшись от окна. Подвывания наверху моментально смолкли, и лишь холодильник в кухне продолжал мерно вздыхать. – Блядь, еб твою мать! – громко выругался Вадик. – Убью суку! Трясущимися руками он повернул ручки, открыл окно и, подцепив чесалкой гребаного, зацепившегося за карниз Пиноккио, ломанулся с ним из квартиры. Зло простучав босыми пятками по подъездному кафелю, Вадик поднялся на семнадцатый и начал жать кнопку звонка так, словно поставил себе задачу вдавить ее внутрь. – Открывай, давай! За дверью тяжело протопали, повернулась щеколда, и в дверном проеме возникла фактурная небритая челюсть, украшенный татуированными завитками, мощный, как Т-34, грудак и заправленные в треники кубики пресса. У Вадика малодушно дрогнули яйца, но отступать было некуда – за спиной, притянутый грузиком к полу, топтался Пиноккио. – Твое? – грозно поинтересовался Вадик. – М-мое, – промямлил мужик, и только сейчас стало заметно, что губы у него чересчур красные. Как, впрочем, и кончик носа. – А нахуя ж ты его ко мне спустил, падла? – ласково спросил Вадик, чувствуя, что правда на его стороне. – Да я его выбросить просто хотел! – шумно втянув носом, начал оправдываться мужик. – Невозможно же спать, когда эта тварь из темноты таращится! Он к вам прилетел? – Он ко мне грузиком этим ебучим постучал! В окно! В два часа ночи! Вид у мужика стал еще несчастней. – Ну вы…это. Извините, что ли. Вот вам бы такую дрянь на день рождения подарили, вы бы что сделали? – Уф-ф, ладно, – Вадик потер ладонью взмокший лоб. – Я просто еще сам себя накрутил всякой нечистью… Я, знаешь… Можно же «на ты»? – запоздало опомнился он и, получив ответное «конечно», продолжил: – … Пишу книги и сценарии в жанре хоррор. А пишется лучше всего, если есть эффект погружения. Но такого… ТАКОГО, блядь, я не ожидал. – Честно говоря… – хмыкнул мужик, – тут и погружения не надо. Жутковатое место. Я неделю назад эту квартиру снял, а все никак не привыкну, хоть съезжай, – и он задумчиво поскреб короткими ногтями щетину. Все произошло молниеносно. Вадик поймал это его движение, а сосед – голодный Вадикин взгляд. – Меня, кстати, Геннадий зовут, – медленно опуская руку, представился сосед. – Так, ты это… Может, зайдешь вечерком? Отметим день рождения?

***

Вечером Вадик завалился к соседу с початой бутылкой зеленого пойла. Дверь открылась, и первое, что он увидел – пустые глаза-печурки. – Блядь. – Пришлось его пока обратно пустить, – хохотнул Геннадий. – Не оставлять же на лестнице? Мы-то с тобой привычные, но у меня соседи пенсионеры вчера с дачи вернулись. Первая стопка приятно согрела пищевод. Подлый абсент вновь изменил свои потребительские свойства – в компании Гены он заходил куда легче, чем в одно рыло. – Не знаешь, случайно, а что во-он там… – Вадик расслабленно ткнул пустой стопкой в окно, – за огоньки? – Где? – спросил Гена и пересел поближе, очевидно, с целью получше разглядеть, что он там показывает. – А, так это мымра с пятнадцатого своих хохлатых выгуливает. У них ошейники светятся. – Странно, – Вадик задумчиво повернулся к Гене. – Я ж ее спрашивал, она сказала, что не знает. – Да? Действительно, странно, – растерянно сказал Гена и, осторожно приблизившись, мазнул щеку Вадика щетиной. Парой этажей ниже залаяли собаки, но Вадик уже не слышал. Сидя на коленях у соседа, он одурело целовал его горячий, с горьким привкусом абсента рот, шаря ладонями по бритому затылку. На дне бутылки в остатках зелени плавала веточка полыни, а из коридорной темноты мертво улыбался Пиноккио.