Крылья

      Когда тебе пять, всё вокруг кажется каким-то особенным. Большой рыжий кот, так смешно развалившийся на подоконнике. Пестрая бабушкина юбка в крупный цветок, которую вы обе так любите. Яркие солнечные лучи, проглядывающие даже через плотно зашторенные окна. Белые крылья за спиной.       Когда тебе пять, каждый день приносит что-то новое.       Девочка мечтает. Девочке пять. Она бежит по мокрой от росы узкой тропинке, падает прямо в траву и улыбается — так ярко, так искренне. Белые крылья распахиваются во всю ширь, укутывают мягким пухом, закрывая от ветра. Девочке нравится иметь крылья — такие мягкие, такие красивые. Жалко только, что никто их не видит.       Когда тебе за двадцать, мир кажется немного (совсем) другим. Яркие солнечные лучи больше не приносят тепла, а лишь бьют по глазам, вызывая тупую боль в висках. Большого рыжего кота давно уже нет, как и пёстрой юбки в крупный цветок, а крылья… Что ж, а были ли крылья вообще?       Девочке давно уже за двадцать, она пахнет дрянным кофе и является вторым главным разочарованием собственной семьи. Честно говоря, она привыкла считать себя первым: в конце концов, в отличие от брата она здорова — не психически, так хотя бы физически.       С каждым днём девочка курит всё больше, хотя никогда не делала этого раньше. С каждым новым днём она говорит фразу «брошу позже» чаще, чем улыбается — если саркастично искривленные губы вообще можно назвать улыбкой. В глазах с каждым днём всё больше холода и безразличия, а за спиной, как и в душе — пустота.У девочки нет крыльев, но она чувствует, как они закрывают её в кокон — укутывая, спасая.       Девочка вздыхает, (почти?) безразлично кивает на «доброе утро», бросаемое коллегами скорее из вежливости. «Добрым» её утро не назовешь уже лет семь, а может, и больше, но девочка решает не уточнять — в конце концов, им плевать.       Голова гудит, с каждым днём напоминая о себе всё чаще, и от этого в уголках сознания начинают шевелиться туманные щупальца беспокойства. Крылья всё ещё обнимают с двух сторон, но теперь объятия эти напоминают тиски. Невзрачные серые перья впиваются ножами, и девочка действительно не может понять, по-настоящему это или нет.       В какой-то момент приступы становятся нестерпимыми — настолько, что на стену лезть хочется. Девочка не удивляется, когда в один момент обнаруживает себя на полу. Руки сжимают голову так сильно, что кажется, ещё немного — и череп треснет, разлетится по комнате кровавыми осколками. А крылья рвутся, рвутся наружу, через плоть пытаясь пробиться.       Проклятая оболочка.       Девочке давно уже двадцать, она смотрит в зеркало и ненавидит отростки, торчащие у неё за спиной. Те едва заметно подрагивают, и шелест серых перьев чем-то напоминает ей шёпот. Девочка смотрит, как крылья вновь обнимают её, делая похожей на взъерошенную птицу. Тихий шёпот успокаивает, вытягивает из тела остатки боли. Девочка отводит взгляд, почти виновато проводит ладонью по перьям.       В конце концов, они действительно помогают — удерживают, не дают раскроить череп к чертовой матери во время особенно сильных приступов.       Только вот когда-нибудь девочка не выдержит. Когда-нибудь девочка сломается.       Будет сидеть на крыше, смотреть вниз — на суетящихся людей в медицинских костюмах. Девочка будет смеяться — хрипло, надрывно. Роняя угольно-черный перья с собственных крыльев.       Девочка будет свободна — от боли, усталости, осуждающих взглядов. Даже от чёртовой привычки скуривать по пять сигарет в день.       Девочка будет свободна.       Только вот никто об этом уже не узнает.