Выбор без выбора

— Поверь, я каждый раз сомневаюсь, существует ли Дьявол, потому что даже он не мог создать такого монстра, как ты. — выпалив короткую тираду негодования, я глухо падаю на барный стул, ловя десяток неизвестных, но горящих постыдным любопытством взглядов, нарекая каждого их владельца создать новую порцию сплетен о кричащей на весь бар дочки шерифа. И залпом выпиваю оставшийся бурбон, полностью отдаваясь порыву самонадеянного бунта. —Кэролайн, — злостный рык касается острого взгляда, — без сцен. Его твердая рука рывком накрывает мою, словно заставляя понять простую и понятную истину: еще одно грубое слово и придется попрощаться с ровными пальцами и вчерашним маникюром. Но дешевая, почерневшая, незримая корона, лежащая на густых волосах Клауса — лорда неуравновешенных гибридов — отлично заменяет топливо для работы внутри головной печатающий машинки, что так и строчит: «чертов ублюдок, кровавый миссионер, идеальный отрицательный герой для романа Стивена Кинга!». — Не смей меня трогать! — брезгливо одергивая руку, верещу я, заставляя еще парочку голов повернуться в сторону разгорающегося пожара, в который я отчаянно и безрассудно подбрасываю «сухие дровишки», — Никогда. Дикий взгляд из исподлобья, сжатые мерцающие блеском от MAC губы — все это превращается в образ горящей фурии. — А чего ты боишься? — яростное шипение разрывает ухо, а затем Клаус, вовсе позабыв о таких понятиях, как личные границы, прилежные манеры и достойное воспитание, грубо сжимает мои запястья и с противно сверкающей наглостью в затуманенных глазах притягивает к себе, отчего я словно перышко, покорно взлетаю с пригретого места в его мерзкие объятия. Голову охватывает мысленная волна, наполненная страстными грубостями и низостями, что так и рвутся сорваться с языка, но я успеваю сжать губы, отчего слова с глухим звуком торможения бьются об зубы, но не ласкают самодовольство смазливого хруща. Я прокусываю язык, сдерживая разгоравшийся костер душераздирающих словечек, потому что понимаю — это его дразнит. А быть увлечением или забавой — не мой уровень. — Ну что ты, love, даже не противишься? Когда ты говорила, — он прислоняется еще ближе, надменно хвастаясь властью, и выдыхает в мои губы: — «Никогда», я думал, ты сделаешь хоть что — то, чтобы меня остановить. Или это твой репертуарчик после пару перекинутых бокалов? — Или ты так не любишь, когда кто — то пытается указать тебе твое место, даже если это место — гнилая яма на конце вселенной, тонущая в отходах. Боже, он смеется. Не настолько громко, чтобы вызвать страх, но довольно грубо. Может чудо, а может всемирная организация добра заставляет нас обоих обернуться на мужской голос. — Парень, не нужно так разговаривать с девушками. — но как только предложение заканчивается, моему взору открывается картина кровавым маслом: оторванная, словно кукольная, голова, медленно падает вниз, а затем, приземлившись, издает невыносимый хлопковый звук, отчего я неумышленно дергаюсь. Начинается паника, среди которой царствует сей мистер «я убью вас всех». Он показушно разводит руками, жадно вдыхает аромат бегущих людей и наслаждается, краем глаза поглядывая на меня, боязливо прижавшуюся к барной стойке. — Хватит, прошу, — слезно шепчу я, растеряв всю былую смелость за секунду, стоило лишь осознать ужас этого нелепого свидания, — пожалуйста. — Что ты сказала? Прости, много лишнего шума. — он разъяренно вгрызается в шею хрупкой девушки, крик которой тонет среди бушующих пучин всеобщего переполоха; затем отбрасывает обескровленное тело и мечется охотничьим взглядом по ретирующейся толпе. В выходной день здесь чертовски много народу. — Остановись! — кричу я, ощущая грузность вины от произошедшего. Кажется, первым попавшим под руку оружием становится столовый нож, любезно оставленный на соседнем столике. Его лезвие сверкает серебристой пылью от проникающих лунных лучей; на удивление, луна и вправду сегодня романтичная. Это галантно отметил Клаус, когда мы шли сюда: я сгорала от ненависти, а он воображал, что способен получить хотя бы поцелуйчик в щеку. Рука крепко обхватывает прохладную рукоять, пока внимательный прищур небесного хрусталя пытается просчитать момент атаки. Она в любом случае будет проигрышной, но лучше сменить фокус гнева на себя, чем на тех, кто не причастен к словесному преступлению против неуравновешенного гибрида. Секунда и я резко врываюсь в грудь Клауса острием, молясь попасть в гнилое сердце (хотя словами попасть гораздо легче), если оно все — таки имеется; не барабаны демонов я слышу, когда нахожусь рядом с ним. Прокручиваю с неумолимым усердием, пытаясь загнать нож глубже, чтобы как больше народу успело убежать с поля битвы эга рода Майклсона с правдорубкой Форбс. Он удивлен; кровавая усмешка отдает безумием. Его рука с легкостью выворачивают мою, отчего я лишь молча креплюсь, боясь издать даже банальное «ай», которое жжет губы. — Если бы ты вела себя хорошо, никто бы не погиб. Я рассказывал тебе истории о том, как разговаривал с Шекспиром, пытаясь понять любовь. Он выдает это с нотками обиды, такой искренней и поистине мальчишеской, отчего и тембр голоса играется вибрациями легкого тенора. — Я НЕ ВИНОВАТА В ТОМ, ЧТО ТЫ УБИЙЦА. — кричу я, ненавидя его за то, что всю вину от убийственного свидания он решает переложить на мои хрупкие плечи, прикрывая, словно дырявым листком наготу, очевидность своего псих заболевания и взбалмошности. Одной рукой он по-хозяйски забирается в мои идеально уложенные волосы, крепко сжимая пряди на уровне неаккуратного высокого хвоста, второй — вырывает нож из груди, скалясь удовлетворением; толи от собственного превосходства, толи от моей забавляющей способности спорить даже на грани смерти. Его действия подкашивают ноги. Мокрым лезвием он проходится по напряженным чертам моего лица, оставляя бесхозные рисунки собственной кровью. — Чего ты хочешь? — обессиленно шепчу я, понимая, что больше никогда не заговорю с ним после этого вечера. НИКОГДА. — Слишком многого. А чего хотела ты, когда пришла сюда? Зачем надела такое короткое платье? Сменила макияж на вечерний, я бы сказал, — пауза, он облизывает губы, — на заводящий. — Даже не думай. Я не прощу тебе этого! — его похабный взгляд скользит к открытым ногам. — А разве я говорил, что мне нужно твое прощение? — ластится, словно кот, изображая глупую невинность. — Пожалуйста, — жалобно скулю я, надеясь на чуточку разумности, сочувствия или хотя бы чего — то человеческого; что — то же должно было остаться. — Кажется, я просил тебя остановиться, но ты приняла решение излагаться своими высерами дальше. — он играется, наслаждается откровенным страхом, ужасом, который я испытываю, сглатывая каждый раз комок горестных слез, что норовит выплеснуться жемчужным океаном. — Я говорила тебе лишь правду, Клаус. — последние силы уходят на очередной протест. Хотя здравомыслие кричит об извинение. — А разве про платье я был не прав? — цепляет за каждое слово. «Мы вампиры, Кэролайн, наши рубильники чувств врублены на всю мощность, и если ты допускаешь Клауса к себе, значит ты этого хочешь. Тайно, где — то далеко в маленькой Кэролайн живет необузданная страсть к плохим парням, возможно, начало положил я». — звучит голос Дэймона в голове. — Прости, прости меня! Пожалуйста, — я пытаюсь вырваться, но чувствуя, как внутренности переворачиваются от эмоционального раздвоения. Я же не могу хотеть убийцу! — Неужели тебе так отвратительна мысль о сексе со мной? Я предполагаю, что ты любишь пожестче, — он грубо сменяет сторону нашего контакта, прижимает меня спиной к влажной груди, продолжая надежно удерживать волосы в кулаке; лавирует передником и подталкивает к барной стойке, словно намерившись выполнить произнесенные слова, а я, осознавая, неустанно бьюсь ногами об его, в попытке зацепить каблуком не только его самолюбие. Он умело управляется с каждой моей попыткой выбраться. Опыт насильника? — Тайлер оборотень. В нем живет зверь, не удивлюсь, что порой ты просила «трахать тебя жестче», «иметь как шлюху». Но не стоит передо мной стесняться, я не приверженец христианства и бессмысленных нравов, как ты могла заметить. Но не ври мне, Кэролайн, я монстр, ты права, но ты хочешь иметь монстра под своим острым каблучком, чтобы быть спасительницей, читать лекции о правильности и чувствовать важность, такую необходимую тебе, что ты пошла на свидание с чудовищем. И кто здесь безумен, Кэролайн Форбс? Он касается чуть ниже бедра, приподнимает платье и медленно, издеваясь и насмехаясь, движется выше. Бесцеремонно сжимает мягкую плоть ягодиц, частично прикрытых черным нижним бельем, проныривает дальше, по-хамски добираясь до самого сокрытого; шершавые пальцы, играясь, надавливают на эпицентр дымящихся нитей, словно желая вырвать стон из моих уст, которые щиплет от потока непрекращающихся соленых вод. — Прекрати! — я настолько опустошена. Настолько разбита, что не способна ни на что. — Мне нравится, как ты умоляешь. — извращенно нашептывает он, вольно разгуливаясь по всему моему телу, абсолютно не стыдясь: отрывочно сжимает грудь, отчего я ощущаю скомканную и такую отвратительную влажность снизу, что предательством разрывает пухлость влажных губ усердным прикусом. Все тело подыгрывает играм с Дьяволом, кроме разума — он бьется в конвульсиях неправильности, жгучей ненависти и тотального непринятия. А затем я слышу полицейские сирены. — В следующий раз не надевай такое платье. — Никакого следующего раза не будет. А он лишь холодно смеется, медленно уходя в темноту загадочной ночи, там, где демоны будут нежно убаюкивать попытки совести взрастить хоть крупицы человечности. — Ненавижу тебя, Клаус.