Полуночная смена

Полуночная смена Прогремело трижды, как в театре. Сначала семь килограммов для разогрева, затем триста восемьдесят, чтобы все окончательно проснулись и наконец все девятьсот прямой наводкой. От бункера повстанцев остались одни руины. Имперская армия смогла записать еще как минимум пятьдесят мертвецов на свой счет. Артиллеристы изводят тонны взрывчатки каждое утро. Пушки нагреваются, уши артиллеристов спасают глушащие наушники. Техника совершенствуется: калибр становится крупнее, снаряды мощнее, а мертвецов больше. Противники постоянно соревнуются в изобретательности, стремясь усилить огневую мощь. Несущий ночь торжествует, война – время жатвы. «Мы стреляем по людям… и это стало в порядке вещей: вот уже три года мы ведем окопную войну… Самое удивительное, что там, в окопах, еще теплиться жизнь, сколько ни стреляй по этому клочку земли.» Солдат по прозвищу Профессор ненадолго оторвался от своей записной книжки, в которую он часто вносил заметки и оглядел окоп, который делил еще с тремя людьми. Ничего нового, один стоит на посту и высматривает врагов, и еще двое возились со своим снаряжением или занимались другими делами, желая развеять скуку перед следующей атакой. «Вот эти люди накопали траншей, сделали укрытия в земле и научились жить, хотя жизнью это назвать можно лишь с натягом. Это были имперские солдаты. 119-й Ваалский полк. С другой стороны, картинка примерно та же, но там окопались повстанцы. Причина по которой они пошли против Империи до сих пор не ясна, а официальные версии были заточены только на ненависть противоположной стороны. Хотя, судя по моему опыту, все это глупость. У нас нет особой причины убивать друг друга, но мы занимаемся именно эти.» Гвозден ушел со своего поста и уселся на пустой ящик из-под боеприпасов. На его место встал Милан и стал наблюдать за ничейной землей. По ночам на ничейной земле что только не происходит: солдаты приходят посмотреть, как там противник, латают прорехи в колючке, забирают раненых или обирают покойников. В приоритете всегда оружие и боеприпасы к нему, но и личные вещи не брезгуют брать. Трупы, лежащие на ничейной земле, оставляют на поруки трупоедам. В такие времена их становиться очень много, они как продавцы, зарабатывают на людской глупости. -В чем дело, Милан? – обеспокоенно спросил Веля. Огромного роста с толстой шеей, мускулистыми руками и плотным медвежьим телосложением, Веля был специалистом по тяжелому оружию в огневой группе. Своим неожиданным вопросом он вытащил Милана из размышлений, на что он недоуменно уставился на пулеметчика. -Я… я просто думал про Фошо – наконец сказал Милан – он должен был уже вернуться. -Верно… - протянул Веля, встав на ноги и подойдя к стрелковой ступени и стал наблюдать. -Забудьте про него – резко сказал Гвозден, невольно закурив. Он всегда был довольно грубым и резким, но на самом деле был достаточно мягким. Просто жизнь заставила его покрыть сердце жестким панцирем. -Мы должны найти его – настоял Веля, - может он ранен и ему нужна помощь. - У меня принцип — забывать всех, кого я больше никогда не увижу, — Гвозден нахмурился, не испытывая удовольствия, лишая здоровяка иллюзий. — Фошо мертв. Ты сам сказал. Его нет достаточно долго, и вы все слышали тот грохот. Если бы он вернулся, мы бы уже увидели его. — Ты не можешь быть уверен… — Могу. Он мертв, Веля. И лучше тебе привыкнуть к этому факту. Даже не думай искать его на ничейной земле. Это кончится лишь тем, что и тебя убьют. Милан пропустил мимо ушей очередной разгорающийся спор и продолжил наблюдать за разбомбленной землей. Он помнил как это произошло. Милан был у бруствера, когда явился капитан, редкий гость на передовой, и приказал Фошо проверить воронку у развалин фермы. Там находился наш сторожевой отряд, и от него давно не было вестей. Капитан отдал еще кучу распоряжений Фошо и в полдень ваалец отравился в путь с вещмешком, полным гранат. Прежде чем вылезти из траншеи, он отдал Гвоздену какую-то книжонку. Милан долго смотрел, как Фошо полз о ничейной земле, пока не скрылся из виду. Вскоре послышался взрыв осколочной гранаты. А после – тишина… Подсознательно, огневая группа поняла, что произошло, но втайне от друг друга затаили надежду. Однако внутренний голос, наученный опытом, говорил об обратном. Весь вечер и ночь они караулили у бойницы, надеясь увидеть Фошо. Заснуть они нормально так и не смогли и все вглядывались с тревогой в грязное, опустошенное поле боя, над которым уже занималась зловещая заря. День прошел на удивление спокойно. От Фошо никаких вестей. Ночью батальон ваалцев стал отходить. Солдаты пробирались через грязь по закоулкам траншей до последней линии, где они наконец скрылись из поля зрения повстанцев и смогли выйти на поверхность. Даже если кому-то хватит дури пробраться на позиции имперцев, его будет ждать масса сюрпризов. Плюс на смену одного батальона придет другой. На заре после шестичасового марш-броска с грузом на спине, ваалцы добрались до разрушенной деревни в тылу, где им полагалось несколько дней отдыха. Но, как и в школе, каникул всегда меньше, чем будней. Они убедились, что отошли достаточно далеко от зоны боевых, когда увидели двух комиссаров в застегнутых противоосколочных шинелях. О них много чего рассказывали, и эти истории точно бы не одобрила имперская пропаганда. Одна из которых утверждала, что во время последнего отступления комиссары перестреляли отстававших. Говорили, что после этого комиссары похватали «шальные» лазерные лучи. Гвозден, в общем-то, был не против, что таких сволочей валят свои… совсем не против. Формально комиссары должны поддерживать моральный дух солдат и воодушевлять, но зачастую они просто заставляют своих подопечных идти на смерть. Сироты, дети погибших солдат, все они попадают в специальные военные академии, где им здоровски промывают мозги и превращают в будущих солдат или в пугало в черной шинели и фуражке с высоким козырьком. В свое время Гвозден чуть не угодил в это училище после смерти родителей, благо дядя пригрел его. Отец погиб на одной из бесчисленных войн, а мать слегла с болезнью и вскоре умерла. Измученные, они добрались до фермерских амбаров, где им предстояло ночевать. Сохранившиеся жилые дома были уже заняты офицерами, которые уже спали… У кого водятся денежки, найдет себе ночлег получше, но остальным придется довольствоваться подстилкой из гнилой соломы и своим тряпьем, если оно есть. Настоящий отдых: пара дней в деревне, в тылу, в относительной безопасности, в сравнении с траншеей, и можно побыть наедине с собой, а не в тесноте. Меж тем амбар, куда они заселились, уже превращался в казарму: солдаты начали «брататься» и грызться меж собой. Тела лежали всюду и источали вонь. Среди них были и славные беззлобные парни, и расторопные, и ушлые, и поразительно тупые увальни, и доброжелательные, и совсем уж идиоты. Как всегда, нашелся и свой зануда, несносный всезнайка. Были тут и молчуны, таких Гвозден уважал больше всех. Но когда становилось совсем тяжело Гвозден ненавидел их всех…таков был его характер. Из всего этого сброда он по-настоящему стружился лишь с тремя из них. Милан был самым жизнерадостным из них и почему-то решил все время соревноваться с Гвозденом в плане меткой стрельбы. Настоящий болтун. Веля – добродушный идиот, который все еще верит в правительственные байки. Гвозден до сих пор гадал, как они более-менее спелись, но ответа так и не нашел. Профессор самая настоящая занудная заноза, всегда ищущий повод показать свою осведомленность во всех возможных вопросах, но в какой-то степени наивен. Всех их свел случай, вернее опустошительная компания на Тандере, которую Гвозден не любил вспоминать. Между всеми ними не делали различий, их просто отправили на смерть скопом. Это и есть равенство, а свобода – когда отпустят домой. Дом… Гвозден вспомнил о доме. Ему было шестнадцать, когда он съехал от дяди и его шести отпрысков. Гвозден не хотел чувствовать себя лишним ртом и решил кормить себя самостоятельно. Он поселился на пятом этаже одного старого дома и устроился на мебельную фабрику. Неприятная работа, но терпимая и платят. На втором этаже всегда гремела контора Флоркара и не было ничего хуже, чем вечный шум и вонь химических чернил, которые он будто специально вылил на пол. На третьем гнездились молодые студенты, которые вечно что-то клянчили и часто забывали возвращать долг. Гвозден насчитал примерно шестерых, но ничего нельзя было сказать точно. Четвертый принадлежал семье Маненам и их несносным, наглым отпрыскам, чьи выходки могли довести до белого каления даже самых стойких комиссаров. На шестом жила мадмуазель Броззий – старая дрянь, а также ранняя пташка и любительница шпионить и распускать слухи. Договориться с ней о чем-либо было невозможно – она жила как будто одна на всем свете. Гвозден с радостью придушил бы ее. В домах по соседству жил всякий сброд, совсем озлобленный, нищий. Гвозден ненавидел всех своих соседей всеми клеточками своего тела. Казалось по всему Ваалу стояли точно такие же города с такими же домами. Сейчас, опираясь на свой опыт, Гвозден знал, что есть миры не многим лучше его родного мира. Он видел миры, где миллиарды людей жили в невероятной тесноте, как насекомые, в гигантских башнях улья, лишенные возможности дышать чистым воздухом и видеть солнце. Он видел миры, где круглый год была вечная зима, и сухие пустынные миры, никогда не видевшие ни снежинки, ни капли дождя. Миры полностью отданные на растерзание промышленности и превратившиеся в токсичные дыры. И почти везде были люди, как хорошие, так и редкостные сволочи. Это была его родина, Империя людей, разросшаяся на огромное расстояние. Вечна голодная, вечно осаждаемая, чьи правители никогда не считаются с единицами, населяющими Империю. «Нет смысла сражаться за все это» думал об этом Гвозден. Желая отвлечься от мрачных размышлений, ваалец подполз к своим друзьям.

***

Они вышли из амбара с четырьмя котелками. У полевой кухни опять начиналась перебранка…Вот идиоты…Это так по-нашему! Ясное дело, люди везде одинаковые – лишь бы напакостить соседу…Само собой, рано или поздно вражда перерастает в войну, главное слегка подтолкнуть. Гвозден нащупал блокнот Фошо. В нем были адреса, личные заметки, фотографии. Фошо наверняка умер и Гвозден тайком решил пролистать все это дело, главное, чтобы Веля ничего не заметил…иначе начнется ворчание. Секач приготовил отличную похлебку, на много вкуснее безвкусных брикетов из трупной муки. В Имперской армии особо не из чего выбирать. Жри все что дают! Другого нет! Вся жизнь такова, жри что она дает, либо подними задницу и сделай… У дороги висел Лют, чье тело терзали птицы, ищущие паразитов в гниющем теле. Он был глуховатым и не расслышал приказ во время атаки и не выполнил ее. Его осудили в два счета. Оставление поста в присутствии врага. Вместо расстрела его приговорили к повешению. Это был показательный пример. Были слышны выстрелы, очевидно солдаты решили устроить стрельбу по птицам. Толи соревновались толи желали съесть дичь. В тылу солдаты не только отдыхали, но и занимались военной подготовкой и тренировались, чтобы вернуться на фронт в лучшей форме. Немногочисленные счастливчики, провоевавшие десять лет отправились домой. Остальные им скрытно завидовали. Две недели они пробыли в деревне, и снова в бой. Опять пошла окопная жизнь. В их секторе было относительно спокойно. Повстанцы обстреливали ежедневно, по подсчетам «Счетовода», по пять минут в день. Ваалцы тут же отвечали. Люди сидели по блиндажам, жертв было немного – настолько все было предсказуемо. «Если бы космический шаттл падал вниз в течении двух месяцев, через два месяца — конец, но на третий — на четвертый день падения пассажиры бы уже привыкли, дамы стали бы мазать губы, мужчины — бриться... Так и весь мир теперь, привык падать, привык к катастрофе...» В остальном все шло по накатанной: починить прорехи в колючке, восстановить поврежденные блиндажи, следить у бойницы за ничейной землей и периодически отстреливать диверсантов. Вновь начались бесконечные споры и обсуждения между членами огневой группы. Иногда они прерывались чтобы поиграть в карты, послушать звуки губной гармошки или перетереть с другими бойцами полка. И снова ночь. Развалины фермы никуда не делись, к пейзажу добавились только обломки разбитого имперского шаттла с припасами. Все равно там был настоящий мусор. И вновь наступила ночь. Милану не спалось, ему снились кошмары, что его хоронят заживо. К тому же, Гвозден проматерился на весь блиндаж, когда крыса решила попробовать на вкус его лицо. Взяв лаз-винтовку и надев шлем, спал он в униформе, Милан вышел из блиндажа. Фошо погиб и думать нечего, но имперцу не спалось. Что-то тяготило его. Лил дождь и гремел гром, а Шарин нес вахту у бруствера. -Милан? Что ты тут забыл? Иди спать, по крайней мере этой ночью ваша огневая группа может не дежурить. -Не спиться… могу подежурить вместо тебя если хочешь. Шарин недоверчиво посмотрел на товарища, но был слишком сонным, чтобы думать и искать подвоха. Ваалец лишь устало пожал плечами и направился к блиндажу. -Если что, разбуди… - зевнув, сказал Шарин, прежде чем скрыться в относительном уюте блиндажа. Дождь и правда не добавлял прелести и без того студеной осенней ночи, особенно когда зябнешь поздно ночью на улице, а кругом война. Солдатские байки гласили, что в свете молний можно увидеть силуэты погибших солдат, не схороненных должным образом. Некоторые утверждали, что призраки окликали живых и что не в коем случаи нельзя откликаться. Конечно, голос мог принадлежать вполне живому человеку, но солдаты могли по опыту сказать, что не редко такие «живчики» могли быть наживкой. Некоторые и вовсе клали под раненых мины. Милан остался у бруствера, но не для того, чтобы слушать дождь, и уж тем более нести вахту. На свой страх и риск, имперец вылез из траншеи и побежал, миновав колючую проволоку, по ничейной земле. Милан направился к воронке, где, должно быть, лежал Фошо или то, что от него осталось. Разные слухи ходили о сторожевом посте у развалин фермы. Он располагался почти в самом центре ничейной земли и его занимали то повстанцы, то имперцы. Поговаривали, что там солдаты и командиры обеих сторон стряпали свои делишки. Обменивались там колбасой, табаком, конфетами, легкими наркотиками и прочим. Возможно, Фошо тоже был в деле, а капитан, направивший его туда был в доле. Ведь Фошо недавно был ранен и наверняка взял что-нибудь из тыла. Так утверждал Гвозден, а Профессор строил иные, но похожие теории. Милану было все равно, он вылез из чистого любопытства. Есть небольшая вероятность, что Фошо в плену, а может действительно мертв. Кто-то мог пристрелить его, наплевав на соглашения или по незнанию. Милан видел мертвецов, запутавшихся в колючей проволоке или разорванных минометным и артиллерийским огнем. Фошо среди них не было. Развалины были все ближе и шанс выхватить пулю или наступить на мину увеличивался. Милан уже собирался пойти в развалины, но увидел одинокое тело, лежащее в яме, заполненной водой. Ваалей аккуратно спустился и присмотрелся. В свете молний можно было различить лицо. Фошо…это он. Нужно было уходить. Внезапно, чьи-то могучие руки схватили его за руки и вытащили из ямы. Пулеметчик спрятался за развалинами и выпустил очередь. Товарищи Милана подоспели вовремя. Веля вытащил его, а Гвозден, различив силуэт пулеметчика в свете молний, выстрелил три раза из лаз-винтовки. Два луча угодили повстанцу в голову, а третий привел к детонации боеприпасов. Разумеется, много кто услышал это, но никто ничего не предпринял. Гвозден оказался прав на счет развалин, дневник Фошо это подтвердил. В последних записях ваалец выразил опасения по поводу следующей вылазки, но капитан пригрозил трибуналом. На следующее утро бойцы третьей огневой группы пошли к сержанту Ченкову – единственному командиру, которому они доверяли, и доложили о случившемся. Конечно, они умолчали об истинной причине почему Милан поперся на ничейную землю посреди ночи и сказали, что провели небольшое расследование. В качестве доказательства ваалцы дали сержанту дневник. Ченков и комиссар Тетчар поблагодарили ваалцев за усердие и ушли. Неудивительно, что Фошо отдал свой дневник Гвоздену. Он хотел, чтобы в случае смерти капитан не сильно радовался. Вот почему он написал имена всех, кто был в этом замешан. Оставалось отнести его Ченкову, который не был продажным солдафоном и ждать. Вскоре поползли слухи, что карающая рука Имперского правосудия до, как минимум, ста двадцати четырех человек. Даже командиры не избежали чистки. Затем имперские артиллеристы разбомбили остатки фермы. От сторожевого поста ничего не осталось.

«Любой солдат, расхищающий имущество Имперской Армии, включая оружие, боеприпасы, обмундирование, амуницию и провиант, и пытающийся нажиться на этом, будет подвергнут тщательному допросу, призванному вытащить его сообщников на свет правосудия, после чего расстрелян (арт. 1132/54d)»