Удушье

      Зачастую слова, которые мы ни в коем случае не можем произнести важному человеку, обвиваются мертвой петлей вокруг шеи с каждым прожитым днём, неделей, месяцем, да что уж там, годом. И это отвратительное, липкое чувство заставляет давиться слезами, постоянно задаваясь одним единственным вопросом «почему?!», даже несмотря на то, что ты сам уже давно прекрасно знаешь ответ на этот вопрос.       Это ломает рёбра так, что хочется раскроить себе кожу рядом лежащим предметом и вырвать себе сердце к чертовой матери и кинуть прямо в ноги этому человеку, дабы больше не чувствовать этого снова, но каждый раз ловишь себя на своей же слабости; вырываешь корни волос, застывая в немом крике. Просто чтобы выразить эту невыносимо кричащую боль хоть как-то.       Тревога растёт с каждым мгновением ненависти к себе и постоянное перекручивание возможной ситуации, реакции и ответа не даёт покоя. Кажется, будто кропотливо строишь карточный домик, и в одно мгновение сказав всего лишь каких-то три слова, с гулким грохотом разрушишь всё. И ведь кажется, что лучше воспроизвести в голове самые худшие исходы заранее, но не могла не страшить возможность ощутить каждый из них на себе на самом деле.       Глубокий, дрожащий вздох.       Син Цю искренне ненавидел себя с каждым днём всё больше и больше. Даже когда казалось, что больше уже некуда — ну же, это уже пробитое дно — оказывалось, что его можно пробить дважды, а то и трижды и так на постоянной основе.       А всё дело в том, что когда ему только исполнилось четырнадцать, он впервые столкнулся лицом к лицу с феноменом, который до этого в романах вечно высмеивал — влюбленность.       Сладкий, юношеский восторг от нахождения рядом с Чун Юнем был неописуемым. Он мог разговаривать с ним часами, временами смотря в глаза друга лишь ради того, чтобы окунуться с головой в ледяную воду проруби, что создавали его такие искренние, невероятно красивые светло-голубые глаза. Ощущение родного дома в таких холодных, но таких любимых ладонях до самой макушки охватывало его на каждой их встрече, и в моменты прощания он всегда старался хотя бы на секунду, пожалуйста, остаться в уютных объятиях подольше.       Он постоянно пах чем-то сладостным, чем-то таким чрезмерно домашним и знакомым, а его волосы были мягче любой шерстки домашнего котенка. И Син Цю бы отдал многое, лишь бы на постоянной основе вдыхать этот запах перед сном вновь и вновь, параллельно заботливо зарываясь пальцами в растрепанные локоны волос любимого юноши. К сожалению, этому и подавно было не суждено случиться.       С возрастом, что-то позволило угаснуть тому яркому огоньку, которым горела их каждая встреча друг с другом, и Син Цю уже тогда начинал чувствовать затруднение в дыхательных путях — Чун Юнь, даже несмотря на то, как непривычно проходили их встречи, продолжал вдыхать в него жизнь, но после, уходя, заставлял его задыхаться. И это было невыносимо.       В конце концов, они перестали общаться. Сообщение Син Цю в одно мгновение просто осталось проигнорированным и он не решил ничего более разумного, чем просто молча сложить руки, хотя это ощущалось как ходьба по разбитому стеклу. Чун Юнь нашёл себе новую компанию друзей, пока Син Цю якшался чуть ли не в полном одиночестве и временами видя то, как он заливался звонким смехом на пару с Сян Лин резало так, словно кто-то решил поелозить крапивой по его сердцу, превращая все его мысли в сплошную судорожную пульсацию.       А потом ему исполнилось семнадцать. И рядом с Чун Юнем появилась необычайной красоты девушка — Сумирэ.       Он ненавидел её в той же степени, в которой ненавидел себя, хотя на это было не единой причины. У них были невероятно милые взаимоотношения и сама она обладала чуть ли не ангельскими чертами характера — заботливая, дружелюбная, с мелодичным голосом и цепляющим смехом. Полная хуманизация слова «идеальная», ну не прелесть ли?       Син Цю искренне желал ей худшей учести. С каждым мимолетным поцелуем в губы в коридоре, с каждым держанием за руки, а с наступлением зимы с каждым отданным Чун Юнем шарфом. Он видел, как он на неё смотрит и самое болючее, что в последний раз с подобной нежностью в глазах он смотрел именно на Син Цю. Ещё когда они были совсем детьми.       Имел ли он право так о ней думать? Абсолютно точно нет, и если бы Чун Юнь об этом знал — он бы уже давно со страхом и презрением перестал с ним хоть как-то контактировать, даже если бы у них была какая-нибудь групповая работа в классе. Но что он только мог поделать? Отличие ревности и зависти в том, что никогда нельзя ревновать «по-белому», это исключительно чёрное чувство, грязное ощущение, от которого не отделаешься даже если помоешься многочисленное количество раз. И именно в момент осознания, что он именно не завидует, а ревнует, полностью отбило тот изначальный восторг, что он испытывал от влюблённости в своего бывшего лучшего друга.       Хотелось просто спрятаться от всего на свете вместе с Чун Юнем. Снова ощутить те родные объятия с таким домашним запахом и никогда не отпускать его. Говорить многочисленное количество раз о том, как он его безнадёжно любит и никогда с этим не затягивать до такой степени, что это буквально ранило его новым ножевым ранением по груди. И целовать, пока не онемеют губы, пока он чувствует отголоски на задворках сознания того, что он жив. Что он дышит, ни разу не задыхаясь.

***

      Всему приходит конец — единственное чем руководствовался изрядно потрепавшийся Син Цю тем утром, когда всё же решил рассказать Чун Юню о том, что тревожило его всё это время.       Это было решение, что выносилось годами, и какого было облегчение осознавать что в конце концов это всё закончится. Чун Юнь скажет ему всё как есть и он перестанет терзаться сомнениями. Они поговорят, и возможно даже возвратят дружбу. Звучит славно, да? Особенно после тех воображаемых последствий, где Чун Юнь с абсолютным отвращением оскорблял его, пятясь назад. Да, действительно славно.       Син Цю делает глубокий вздох, прежде чем взять себя в руки и наконец написать:       «Привет. Слушай, поговорим после уроков на нашем месте, ладно?»       «Наше место» подразумевало под собой мужскую раздевалку, что после уроков значительно пустела. Раньше они постоянно там прогуливали физкультуру, когда совсем было влом идти, и просто сидели, болтая ни о чем, если ближайший автобус по домам приходил с значительным опозданием — водитель развозки был полным обалдуем, поэтому это не было чем-то новым. И Син Цю искренне надеялся, что Чун Юнь не забыл. Господи, просто скажите что он не забыл.       «Да, хорошо :) Что-то случилось?»       Он помнит. Син Цю не сдерживает глупой улыбки от постепенно расплывающейся теплоты по всему телу.       «Расскажу на месте. Главное приди. И, пожалуйста, один»       Он специально это уточняет ради того, чтобы Сумирэ под видом «его девушки» не маячила перед носом. Иначе Син Цю просто не выдержит. Нет, вы что, он не ударит её, просто стыдливо убежит, еле сдерживая слезы злобы.       «Без проблем. Увидимся»       Так просто? Руки Син Цю без причины начинает трясти, а сам он сглатывает, кладя телефон в карман школьных брюк. Так, хорошо. Зазвенел звонок, нужно встать, чтобы поприветствовать учителя. Всё же хорошо, что сегодня не было математики — они не будут пересекаться на уроках. Черт, как же это нервирует.       Утром он всё же был намного смелее.

***

      — Син Цю, привет. Как ты? — таким родным голосом приветствует его Чун Юнь, а у самого Син Цю уже ноги подкашиваются. Слова противно застряли у самого горла и он просто стоит как истукан напротив своего, казалось бы, бывшего лучшего друга, пялясь в те самые две ледяные проруби, в которых он не прочь был сейчас утопиться, честно говоря. — Всё хорошо?       — Да, извини. Просто, знаешь, непривычно так видеться спустя долгое время разлуки. — затем прозвучал неловкий смешок, и Син Цю хочет дать себе по губам – настолько это было ужасно не в тему.       — Понимаю, — Чун Юнь чешит затылок, проверяя время на часах свободной руки. — Я немного тороплюсь, так что.. О чем ты хотел поговорить? Я сразу подумал, что это что-то очень важное. Ты обычно так не пишешь.       — Ну, я обычно вообще тебе не пишу, будем честны. — Син Цю хмыкает, но всё же возвращается к теме. Ну же, он прямо перед тобой, чего ты ждёшь? — Я..       Чун Юнь выжидающе смотрит на него, держась за лямку рюкзака, что повис на одном юношеском плече, а Син Цю и сказать толком ничего не может — карточный домик вот-вот разрушится.       — Ты-ы? — подсказывает он.       — Юнь, я знаю как это может прозвучать, но.. — Син Цю мешкается на месте, отводя взгляд в сторону. — Блять, я не могу адекватно сформулировать..       И Чун Юнь смеётся. Боже, у Син Цю кажется, сейчас начнётся тахикардия.       — Я так скучал по этому.       Нет, не кажется. Он сглатывает.       — Серьезно?       — Да. — он улыбается так солнечно, так ярко. Син Цю тоже скучал по этому. Если бы он только знал как. — Ты постоянно матерился, когда говорил невпопад, хотя всегда твердил, что будешь общаться только галантно и по-литераторскому.       Син Цю мгновенно спирает дыхание. Ему придётся разрушить ностальгически тёплую атмосферу между ними, и это ужасно ранит. Выхватывает весь кислород из атмосферы.       — Чун Юнь, — он делает глубокий вздох. — Я тебя люблю. Очень. Я.. Я очень тебя люблю.       Он говорит это практически ровно, не спеша и смотрит прямо в ошарашенные глаза Юня. Видя то, как тот удивлённо раскрыл рот, а его зрачки в растерянности задвигались, ему почему-то не становилось совестно или как-то паршиво. Останавливаться не хотелось. Это ощущалось так легко, но в то же время так тяжело, но он сделал это. Он, мать вашу, сделал это!       — И я хочу, чтобы ты об этом знал, хотя.. — он облизывает губы. — Хотя знаю, что это не взаимно.       Син Цю отводит взгляд в сторону на последних словах и было ощущение, словно его сейчас резко схватит инфаркт. Слишком огромный выброс адреналина, хотя это были, черт возьми, три жалких слова.       Проходит минута, прежде чем Чун Юнь что-то начинает говорить:       — Я.. Я даже не знаю, что сказать.. Это.. — он резко выдыхает через нос, явно нервничая. — Знаешь, это иронично даже.       — Что? — уже Син Цю в растерянности смотрит на него.       — Я был влюблён в тебя тоже.       И это «был» режит слух, легкие, сердце. Разрывает рёбра, безжалостно срывает все существующие органы разом.       — Но, я даже не знаю, к сожалению это, или к счастью, сейчас это.. Извини меня, сейчас это не взаимно.       Последнее слово эхом отдаётся в голове Син Цю, и постепенно оно становится все громче и громче, будто кто-то крутит ручку радиоприемника. Он был готов к лучшему из худшего — Чун Юнь скажет ему, что это было не взаимно, что он и сделал. Но факт того, что он был в него влюблён спирает абсолютно весь воздух. У Син Цю отобрали табуретку; опору, на которой он стоял с мертвой петлей на шее — он задыхается. — Извини меня ещё раз, Цю. Если это всё, то мне нужно идти, ладно? Син Цю не может сдержать слёз. Цю, черт возьми. Чёрт побрал этот псевдоним! Его так называл только Чун Юнь, и сейчас он сделал это снова. Его мгновенно лихорадит даже несмотря на то, что на улице было обыденное середине апреля тепло, и он не сразу понимает, когда Чун Юнь его тут же прижимает к себе. Он не может дышать, задыхается собственными слезами, мгновенно цепляясь за Чун Юня так, словно он мог в любой момент исчезнуть. Ему этого так не хватало.       — Боже, извини меня, пожалуйста. Цю, тише, всё хорошо, я здесь. Я рядом.       Син Цю ослаблено опускается на колени и Чун Юнь вместе с ним, аккуратно поглаживая по его голове. Он вероятно, залил всю его школьную рубашку, но ему было так всё равно. Син Цю шмыгает носом, жмуря глаза и сосредотачивается на таком родном и знакомом голосе, не унимая дрожи. Он всё ещё не может нормально дышать из-за слез, еле-еле выхватывая кислород.       — Тш-ш.. Повторяй за мной, хорошо? — Чун Юнь обеспокоено, но в то же время размеренно направляет Син Цю и тот мигом кивает. Он делает глубокий вздох, держит его пару секунд, а после выдыхает. Син Цю делает тоже самое, ощущая, как его дрожь постепенно унимается. — Не торопись. Дыши. В объятиях Чун Юня, на «их месте» и с вдребезги разбитым сердцем, Син Цю впервые за всё время чувствует, что дышит.