Новый Я

      Россия не имеет ни малейшего понятия, как он к этому пришёл. Возможно, всё началось, когда он зарегистрировался на сайте для знакомств, возможно, намного раньше, когда в голове только начали возникать странные, ненормальные и абсолютно неприличные мысли — он в самом деле не имеет ни малейшего понятия.       Но он второй месяц подряд переписывается с мужчиной в два раза старше него самого.       Телефон под рукой тренькнул уведомлением. Россия моргнул, закутался в плед по самый нос, прижал к себе покрепче розового плюшевого медведя, смешно и неловко шмыгнул и полез смотреть, что же там ему написали. Мудак Как дела? Чем занимаешься? Пальцы сразу защёлкали по клавиатуре. Вы Ты пять минут назад спрашивал. Всё у меня отлично. У меня есть розовый плюшевый медведь, и мне никто не нужен. Мудак Так уж и не нужен?) Россия отчётливо услышал, как сообщение хмыкнуло. Оно над ним издевалось, наверное. Вы Представь себе, не нужен. Тем более, такой мудак, как ты. Мудак Я знаю, что мудак. Руслан, ну прости меня. Я уже много раз извинялся, могу ещё раз. Ну хочешь, я подарю тебе розового плюшевого медведя раза в три больше, чем у тебя есть сейчас? Будешь в нём спать~ Вы Больше, чем у меня, ты не найдёшь. Россия покосился на медведя размером примерно с его предплечье и задумчиво хмыкнул. Не то чтобы он любил врать, но иногда так хотелось сказать что-нибудь вредное и наглое, обидеть своего собеседника так же сильно, как он обидел его. Вы И его подарил мне очень важный человек. Какого бы медведя ты мне не купил, я его ни на что не променяю. Мудак Это тот самый, да? Тот, с кем ты меня постоянно сравниваешь. Вы Да, это он Короткое сообщение повисло на экране просмотренным. Россия перевёл взгляд чуть выше — печатает. Ну почему всё вдруг стало так сложно? Мудак Не перестану повторять, что он тебя не достоин. Я не могу поменять решение твоего сердца, но надеюсь, что когда-нибудь ты это поймёшь. Вы Скорее, это я его не достоин. Ты не понимаешь. Он идеальный, от фигуры и до внешности, всё у него всегда получается именно так, как он хочет, а иногда и лучше. А я при нём просто бесполезный, ничего не умеющий заморыш. Мудак Важна не внешность, а то, что у тебя внутри. Твоя душа самая прекрасная из всех, что я видел. И почему ты думаешь, что ничего не умеешь? У тебя просто мало опыта. И более чем достаточно времени, чтобы всему научиться. Твой человек тоже наверняка стал идеальным не сразу. Вы Иногда у меня возникает чувство, что он таким родился. Россия сморщился. Не то чтобы это признание далось ему легко. Мудак Ладно, я должен идти. А ты подумай над тем, что я тебе сказал. Никто не умеет делать что бы то ни было идеально с младенчества. Вы Ведёшь себя, как моя мамочка. Мудак Папочка, малыш. Зови меня папочкой~ Вы Буду звать вредной попочкой.       Россия вздохнул и отложил телефон. Он потёр уставшие от постоянного вылупления в экран глаза, вздохнул, обнял себя за колени, прижал плюшевого медведя к себе и вдохнул его запах. Он всё ещё пах тем, кто его подарил, пусть и совсем неуловимо.       В дверь его комнаты осторожно постучали.       — Входи, пап, — вздохнул Россия, пряча плюшевого медведя в складках пледа. Союз осторожно приоткрыл дверь в комнату и заглянул. Россия мимоходом заметил, что под глазами у него залегли морщины.       — Ужинать будешь? Я плов приготовил, как ты любишь, — в его голосе звучало искреннее раскаяние, но извиняться вслух он явно не планировал.       — Буду, — вяло ответил Россия, отводя взгляд. Так было, сколько он помнил. Отец никогда перед ним не извинялся. Как и он перед ним, впрочем.       — Хорошо. Иди мой руки, — Союз осторожно прикрыл за собой дверь, а Россия вдруг беспомощно всхлипнул и обнял плюшевого медведя. Всё это было как-то до ужаса нечестно. Разве он чем-то заслужил?       — Ты чего? — Союз снова заглянул в комнату, но дальше порога зайти, судя по метаниям, написанным у него на лице, не решился. Вид у него был несчастный и беспомощный.       — Ничего. Всё в порядке, — Россия попытался принять равнодушный вид, но Союз уже всё видел. Он со вздохом вошёл и присел на край кровати России. Россия от него отодвинулся, сверля сердитым взглядом и старательно пряча медведя.       — Давай сейчас ты поешь плова, и всё будет хорошо? — жалобно спросил Союз. Он выглядел как-то по-особому несчастно — как большой ребёнок, которого внезапно наказали, что ощущалось немного нелепо — Россия привык, что он всегда старше и ответственней его самого. — А завтра торт купим.       Россия немного помолчал. Он, конечно, понимал, что отец всегда хочет, как лучше, но получается-то как всегда. Ужасно и очень обидно.       — Шоколадный? — пробурчал он недовольно, сильно сжимая в руке плюшевую лапку медведя. Медведя звали Гошей, и его ему подарил Союз ещё когда России исполнялось семь лет, наверное. Пару лет назад отец сказал России ненароком, что он уже большой для плюшевых медведей, и с тех пор Россия Гошу прятал.       — Хочешь шоколадный — купим шоколадный, — с ощутимым облегчением произнёс Союз. — Сам выберешь, хорошо?       — Хорошо, — Россия тихонько вздохнул. Честно говоря, этот способ извиняться был неплох. И тут его отец сделал то, чего Россия точно не ожидал — он порывисто наклонился и осторожно его обнял.       Россия сдавленно пискнул, пытаясь скрыть преступление — то есть, незаметно спрятать Гошу, но Союз, отстранившийся и хлопнувший круглыми от удивления глазами выражением лица ясно дал понять, что скрыть преступление не удалось.       — Эм, Россия, что это?       — Это Гоша, — Россия насупился.       — Кто? — Союз наморщился, и, порывшись в глубинах памяти, удивлённо воскликнул: — Твой плюшевый медведь! А мне ты сказал, что потерял его…       На последней фразе голос Союза отчётливо погрустнел, но России было не до перемен в чужом настроении — он думал, как бы оправдать своё увлечение плюшевым игрушками так, чтобы даже Союз не нашёл, к чему придраться.       — Просто я ставлю эксперимент, — забормотал Россия встревоженно, прижимая Гошу к себе, как будто кто-то хотел его у него отобрать. — Мне очень надо. Я не маленький, я не люблю плюшевые игрушки, просто…       — А в чём суть эксперимента? — Союз недоуменно выгнул бровь.       — Это секрет, — нашёлся Россия. Мысли панически носились в голове. Ему казалось, что Гошу сейчас отберут. — Иначе я завалю его.       — Ладно, — Союз недоуменно фыркнул. Россия вздохнул и поёжился — ему стало неуютно. Папа был большой, немного неловкий, и пах приправами для плова. На нём поверх футболки был смешной изношенный фартук с надписью «папа может», к щеке прилипла морковь, а волосы были забраны в неаккуратный низкий хвост.       Но даже сейчас Союз выглядел до того идеально, что у России глаза резало, и Россия это чувство просто всей душой ненавидел. Он никогда не станет своему отцу хотя бы равным, не то что лучше. И не имеет значения, во внешности, или… В чём-то другом.       Их постоянно сравнивают. Их вообще сложно не сравнивать, особенно в контексте того, как ужасно Россия выглядит на фоне своего отца.       В голове голос Российской Империи тихо нашёптывал, что Россиюшка ещё себя покажет, ему надо только правильно выбрать, с чего начать. Россия Российскую Империю старался слушать и, по возможности, выполнять его советы — в основном они помогали, но конкретно на этом предложении он просто терялся в догадках. Проявит себя? Это он-то? Очень сомнительно.       — Чего завис? — Россия моргнул и уставился на странного примерно с позавчера отца. Именно тогда они и поссорились — из-за глупости, абсолютно незначащей чуши, но обидно было всё равно.       — Ничего, — тихо ответил он, пряча глаза. — Плов ещё не остыл?       — Не остыл, — согласился Союз и приложил ладонь ко лбу. — Иди поешь. А мне что-то не очень хорошо. Я посплю, ладно?       — Конечно, — Россия с беспокойством взглянул на него. Глаза Союза рассеянно скользили и не фокусировались долго ни на чём. «Лжёт», — прошептал в голове России РИ, и Россия был с ним полностью согласен. Только зачем отцу лгать? Неясно.       — Плов на плите, — Союз устало вздохнул, встал с кровати России, ущипнул его за щёку и вышел. Россия проводил его широкую спину взглядом, поёжился неловко и потянулся к телефону.       Нет сообщений.       Россия, давя в себе разочарование, встал и, закутавшись в плащ из одеяла, поплёлся на кухню.       Плов пах просто чудесно. Россия, отложив в сторону крышку от сковородки, начал накладывать его на тарелку, когда на телефон прилетело уведомление. Он, игнорируя его, как можно более спокойно и медленно доложил плова на тарелку, поставил её на стол, заварил себе чаю с мёдом, и только потом уже, сев за стол, стал смотреть, что ему там понаписали. Мудак Ты хорошо себя чувствуешь, малыш? Мне кажется, мой ребёнок выглядит болезненно. Мы поссорились пару дней назад… Ох, надеюсь, это не связано. Ты где? Ну вот, только же был в сети ( Вы Я воскрес Россия раздумывал, что ему ответить, ковыряя вилкой в тарелке с пловом. Вы Я просто разговаривал кое с кем и кушаю сейчас. А из-за чего вы с ним поссорились? Мудак Да из-за ерунды какой-то… Сущий пустяк. Не знаю, что взбрело в голову нам обоим. Вы Бес попутал? Мудак Не верю в бога. Борюсь с навязчивым желанием купить огромного плюшевого медведя, а всё из-за тебя. И когда-нибудь я его всё-таки куплю, малыш. Вы Значит, оставишь себе. Не хочу принимать никаких дорогих подарков от незнакомцев. И прекрати называть меня малышом! Мудак Ой-ой, какие мы обидчивые. Ну прости меня, Русик. Я сгоряча сказал тогда, правда.       Россия вздохнул и принялся осторожно есть безумно вкусный плов, пахнущий так великолепно, что у него в желудке всё в трубочку скручивалось. Его отец и правда готовил просто отлично, а уж это блюдо в его исполнении просто было верхом искусства. Россия же подобным умением не обладал, и его к плите подпускать было как минимум опасно.       Он помнил Тот Самый День, превративший и без того не лучшую жизнь России в сплошное моральное мучение. Россия зашёл утром на кухню, а там, за плитой, в дурацком фартуке «папа может», стоял его отец.       Растрёпанный со сна, с примятыми немного, осенне-золотыми волосами, солнечными прищуренными от раннего утра глазами, он зевал своими пухлыми идеальными губами, а Россия стоял, не дыша, и смотрел на его выразительную задницу, просвечивающую сквозь мягкие тонкие пижамные штаны отсутствием нижнего белья.       Из комнаты он в тот день так и не вышел, даже когда папа начал донимать его предложениями оладушек с малиновым вареньем.       Только потом Россия стоял поздно ночью, жрал под тусклым жёлтым светом раскрытого холодильника те самые оладушки, макая их в жестяную банку со сгущёнкой и думал, в какой же он, чёрт возьми, пиздец умудрился вляпаться.       — Невкусно? — печально спросили над головой. Россия вздрогнул и перестал скрипеть вилкой по тарелке.       — Нет, — неловко ответил он и поднял взгляд. Союз сложил руки на груди в защитном жесте, словно мёрз. Россия недовольно нахмурился. — Очень вкусно.       — Я… Посижу с тобой, ты не против? — Союз вопросительно выломил свои брови, словно бы думал, что ему могут запретить. Россия приглашающе махнул рукой.       — Надень свитер. И сними грязный фартук, — пробубнил Россия себе под нос, снова начиная ковыряться вилкой в тарелке.       — Да, конечно, — рассеянно согласился Союз и опустился на один из кухонных стульев, доставая из заднего кармана телефон. Когда он разблокировал его, лицо его погрустнело ещё сильнее.       Россия раздражённо вздохнул. Он поднялся из-за стола и закрыл кухонную форточку, а потом прибавил мощность тепла у батареи. Усевшись обратно, он принялся быстро доедать уже остывший плов.       — Спасибо, — повисло в тишине кухни.       — Не за что, — Россия принялся поедать плов ещё ожесточённей, желая как можно быстрее убраться с кухни. Его отец всё время смотрел в горящий экран своего смартфона, словно ждал чего-то, вздыхал.       — Россия, — позвал он внезапно.       — М? — Россия уставился на отца с вилкой во рту. Такое внезапное внимание его всегда напрягало, особенно теперь, когда он знал, что именно он чувствует по отношению к своему отцу.       — Как учёба? — нейтрально спросили его. Союз по-прежнему смотрел только в телефон, водя пальцем по экрану.       Россия медленно сглотнул пережёванный плов и шмыгнул носом. Ну за что ему это? Они ведь только помирились. Он не хотел снова ссориться с отцом, но и врать, честно говоря, не входило в его планы.       — У меня два по физике, — осторожно произнёс он, закусив губу, и на него сразу же обратили внимание — Союз одарил его хмурым взглядом. Россия вжал голову в плечи.       — А по остальным что? — Союз отложил телефон. Россия сидел, опустив глаза.       — Три по химии, — пробубнил он. — Пять по черчению и истории.       Союз недовольно выдохнул. Россия сжался сильнее. Он не учился ни в школе, ни в университете — он проходил все дисциплины дистанционно, специальными курсами. Тем не менее, на этих курсах тоже использовали оценочную систему, будь она неладна.       — Мне надо спрашивать причину твоего безответственного отношения к учёбе? — Союз потёр пальцами переносицу и снова посмотрел на Россию, пытающегося слиться со стулом.       У России задрожали губы. Ну почему это снова происходит? Он понимал, что отец беспокоится о нём. Но каждое его слово оседает внутри колючей обидой, комом в горле.       — Не реви, — добавил Союз сурово. — Нечего мне тут на жалость давить.       И Россия не выдержал. Он надрывно всхлипнул, резко вскочил, чуть было не опрокинув стул, и умчался в свою комнату, напоследок громко хлопнув дверью. Там он позволил себе тихо разреветься, вжимаясь носом в плюшевого медведя.       Успокоившись, он лежал на своей одноместной кровати, кутался в плед, смотрел в потолок и думал, что это, чёрт возьми, такое было только что.       «Всё в порядке, — нашёптывал в голове РИ. — Просто ты взрослеешь, формируешься, как страна. Подобные всплески эмоций более чем нормальны, не тревожься». Россия вздыхает.       Дурацкий переходный возраст.       В комнату постучались. У России возникло ощущение дежавю. Дверь приоткрылась на щёлочку. Отец выглядел виновато, но сурово. Россия от него отворачивается.       Союз тихо заходит, прикрывая за собой дверь, и садиться на край его кровати. Россия от него отодвигается.       — Ну что я не так сказал? — спрашивает он жалобно, укладывая свою руку России на спину. Россия его руку стряхивает, отодвигается ещё сильнее, на другой край кровати. — Рось…       — Я давлю тебе на жалость, да? — хныкнул Россия истерично, сжимаясь в комочек. — Скажи честно, ты правда так считаешь?!       — Малыш, — Союз заставил его повернуться к себе, а потом обнял. Их лица оказались близко-близко. Россия почувствовал, что не может дышать, так нереально рядом оказались чужие солнечные глаза. — Ну что такое случилось?..       — Ты просто ни во что меня не ставишь, — пожаловался Россия. Он чувствовал ровное дыхание отца на своём лице, его руки на своих плечах, и его сердце в груди сдавливало, осторожно и тоскливо щемило. И ещё обидно было — сил нет. Он ненавидел то выражение на лице отца, которое появлялось каждый раз, как Россия делал что-то не так.       — Это неправда. Я просто считаю, что иногда тебе стоит лучше стараться, понимаешь? Это очень важно для твоего будущего, — Союз медленно погладил Россию по щеке, убирая растрёпанные белые волосы с его лица.       — Ты правда думаешь, что я не стараюсь? — Россия рвано вздохнул. У него не всё всегда получалось с первого раза, но ведь так бывает… У людей. А Россия не человек. Но ведь между ним и людьми не такая большая разница, правда?       — Ты витаешь в облаках и отвлекаешься. Твоя учёба должна быть на высшем уровне, иначе в нашем мире никак, малыш. Давай, я с тобой позанимаюсь химией и физикой? — Союз отстраняется, садиться на край кровати России, гладит его по плечу.       — Хорошо… И, пап?       — Да?       — Ты обещал шоколадный торт.       — Обещал — выполню.              Физики и химии у них вместе так и не вышло.       — Ну что тут непонятного, Россия? Эту формулу ты проходил не так давно, точно должен был запомнить. Разве она сложная? Движение по вертикали — одно из самых простых, особенно если найти надо только ускорение, а всё остальное дано, — они сидели рядом за кухонным столом, соприкасались бёдрами из-за продвинутых друг к другу стульев, а Союз объяснял России задачу на движение по физике.       Пытался объяснять.       — Я не понимаю. Почему ускорение вверх? — Россия тыкнул карандашом в нужное место на рисунке, где аккуратным союзовским подчерком было выведено «а» со стрелочкой вверх и обозначенным над «а» вектором.       — Потому что в условии задачи дано, что тело двигается вверх, — едва сдерживая раздражение, отвечает Союз, указывая на нужную строчку в решебнике.       — Но ведь тело может и замедленно двигаться вверх, и тогда ускорение будет вниз? — полувопросительно произнёс Россия, неловко ёрзая. Он ощущал боком, какой его отец горячий, и изо всех сил пытался подавить желание прижаться к нему посильнее.       — Это правильно, — раздражение Союза чуть утихает — всё-таки Россия не дурак. Он просто очень невнимательный. Очень-очень невнимательный. — Только вот в задаче сказано, что скорость увеличивается. А это значит — что?       — Что ускорение вверх, — смущённо пробубнил Россия. Он никак не мог сосредоточиться. Отец в опасной близости ему ужасно мешал. Господи, как хорошо, что Россия надел свободные штаны сегодня. Если бы Союз заметил его стояк, он бы просто не смог пережить всё своё смущение и весь позор.       «А может, продолжение бы наметилось. На столе, — комментирует Российская Империя на краю сознания России ехидно. — Или под столом».       — Хорошо, с этим разобрались, — Союз не обращает внимания на то, как щёки России внезапно вспыхивают, он просто смотрит на чуть кособокий чертёж в тетради. — Тебе ещё что-то непонятно? Если нет, просто запиши Второй Закон Ньютона для этих тел.       Россия решает не отвечать, а просто кивает — от греха подальше. И сам не замечает, как начинает тереться о чужой бок чуть сильнее. Он начинает писать в тетради. Так, ускорение по оси у положительное…       — Россия, — разочарованно стонет почти что ему на ухо Союз, и Россия чувствует, как член у него в штанах опасно дёргается. — Запиши сначала в векторной форме. И, прошу тебя, будь внимательнее. Мы сидим с этой задачей уже десять минут, и всё ещё в самом начале.       — Прости. Я не специально, — Россия послушно переписывает уравнение, чувствуя, как отец дышит ему в щёку. Ещё и РИ опять что-то не вполне приличное нашёптывает, не давая сосредоточиться, а возбуждение мучительно остро оттягивает низ живота.       — Ты опять что-то напутал, — вздыхает через некоторое время Союз, наблюдая, как решение России стопорится. — Тебе дана сила натяжения каната. Ты почему в дано её не записал? Глаза разуй, слепое ты существо…       — Не обзывайся, — буркнул Россия, послушно переписывая в дано силу натяжения каната. — У меня всё равно не получается так, как в ответе…       — Потому что ты сто делишь на пятьдесят и получаешь одну вторую! — зарычал Союз России на ухо. Россия вздрогнул и почувствовал, что ещё чуть-чуть, и он кончит. Как не вовремя.       — Всё-всё, я понял, — мотает он головой, быстро записывая ответ и сжимая ноги вместе, чтобы отец, не дай Бог, не обратил внимание случайно.       — Теперь попробуй сам. Вот эту, — Союз указывает пальцем в задачник. — Она абсолютно идентичная.       — Хорошо, — бурчит Россия. А потом решает её неправильно три раза подряд, и с каждым разом терпение Союза становится всё меньше и меньше, пока не лопается к чертям, как мыльный пузырь.       — Россия, на что ты всё время отвлекаешься? — Союз трёт переносицу — как всегда, когда недоволен. России хочется побиться головой об стол, а ещё спрятаться в ванную и хорошенько там подрочить раза как минимум три. — Ты путаешь элементарные понятия. И… Ты что, написал в комментарии Третий Закон Ньютона вместо Второго?       Россия ойкает.       — Объясни мне, что с тобой творится? — Союз устало хмурит брови. Россия прячет от него взгляд. — Ты в последнее время вообще сам не свой. Давай поговорим. Может, я смогу тебе помочь?       Россия кусает губы и сдирает с них тонкую обветрившуюся кожицу. Ему невыносимо — невыносимо хочется прижаться к чужим губам и невыносимо хочется сбежать от чужого проницательного взгляда. Его отец слишком хорошо его знает. Российская Империя внутри странно молчит, давая России сделать тяжёлый выбор самому.       — Нет, пап. Извини, но именно в этом ты никак не сможешь мне помочь, — отвечает он. Слова даются тяжело. Но он слишком часто полагается в своей жизни на решения своего отца и слишком боится, каким решение может быть в случае, если отец всё-таки узнает, что Россия просто и до отвратительных звёзд перед глазами неправильно влюблён.       — Может, ты всё же расскажешь, и мы подумаем вместе? — Союз просительно заламывает брови. Россия мотает головой. Он не может, ну совершенно никак не может рассказать о том, что его тревожит. Не может переложить эту проблему на чужие плечи.       — Это очень личное, пап, — бормочет он. И его самого это раздражает — его отец всегда говорит чётко и разборчиво, а Россия — невнятно и несколько сумбурно. Не то чтобы его речь была непонятной, просто она, как и весь Россия полностью, на фоне Союза очень сильно проигрывала. Он не понимал, почему он такой непохожий, совершенно другой.       — Настолько личное, что ты даже мне не можешь об этом рассказать? — спрашивает Союз, пожимая губы. Его солнечные глаза сейчас будто бы чуть светятся, смотрят требовательно, с надеждой.       — Настолько, — Россия гнёт спину и плечи. Рядом со своим отцом ему всё время хочется спрятаться, чтобы не перекрывать его чудесное сияние, слиться с ним, стать его частью, чтобы быть ему полезным хоть так.       «Ты слишком прибедняешься, Россиюшка», — ласково шепчет внутри Российская Империя. Россия вздыхает. Он может привести тысячи положительных качеств Союза, а своих — ни одного.       — Ну хоть намекни, — ровно просит Союз, но Россия видит как он расстроен, и невольно испытывает за это вину.       — Это касается моих чувств по отношению к тебе, — выпаливает он, не подумав, и тут же жалеет, взглянув на вытянувшееся от изумления лицо отца. Господи-Господи-Господи, лишь бы не понял, лишь бы пронесло..       — Чувств… Я тебе неприятен? — лицо Союза становиться до ужаса несчастным.       Не понял.       Но получилось ещё хуже, чем если бы понял. Лучше бы понял…       — Нет, совсем нет, — растерянно бормочет Россия, и сам понимает, как лживо и неправдоподобно это звучит. Он не знает, что ему сказать, совершенно не знает, а лицо отца только мрачнеет.       — Ясно, — сухо произносит он. — Я тебя понял.       — Ты не понял, — раздосадованно шепчет Россия. — Совсем не понял.       — Так объясни! — Союз резко стукает кулаком по столу, Россия подпрыгивает от страха и вжимает голову в плечи. Союз осекается, снова поджимает губы. — Прости. Я должен был понять. Возможно, Москва или Ленинград лучше бы справились с ролью твоего опекуна.       — Нет! — вскрикивает Россия испуганно. — Совсем нет!       — Россия, — в голове Союза слышно отчётливое разочарование. — Так бывает. Ничего страшного, ты не должен винить себя. До твоего совершеннолетия осталось совсем чуть-чуть, и я думал, мы сможем… Впрочем, это неважно. Я поговорю с Санкт-Петербургом, вы с ним близки.       Россия чувствует, как его сердце вдруг останавливается, и на несколько долгих секунд он не может дышать. У него будто бы почву выбили из-под ног, и он ухнул с головой в ледяную прорубь, уши заложило, он погружается под лёд всё глубже и глубже, пытается глотать ртом воздух, а вместо него — забивающая лёгкие, замораживающая внутренности и заставляющая захлёбываться вода, грузно оседающая где-то в желудке.       — Папа, ты сошёл с ума? — голос не слушается. Россия не думал, совсем не думал, что эта его увлечённость может обернуться такими последствиями. Да он, вообще, честно, ни о чём, кроме того, какой он бедный несчастный, не думал. Сейчас он вспоминает прошлые полгода, а в голове пустота.       Ничего, кроме строгих солнечных глаз, там не было.       Он сам виноват. Зациклился на чём-то эфемерном, забылся и забыл, кто он, а кто его отец. Напридумывал, что у них может быть, как у людей, с поправкой на моральную сторону вопроса.       — Это вынужденное решение, Россия. Я не могу мешать твоей учёбе ни в коем случае, — Союз захлопывает решебник, закрывает тетрадь России, складывает их стопочкой, а на самого Россию старательно не смотрит.       Боится — понимает Россия. Боится передумать.       — Отец, — у него внезапно находиться решительность, хотя он, конечно же, опять не думает — думать для слабаков, и решение принимается само собой. — Если я поправлю учёбу за месяц, ты останешься?       — Хорошо, — в голосе отца облегчение, но на Россию он по-прежнему не смотрит, только теребит облезший уголок решебника. — Учти, меня устроит только «отлично» по всем предметам.       — Договорились, — облегчённо выдыхает Россия, и он снова может дышать и чувствовать что-то кроме сковывающего внутренности ледяного ужаса.        Мудак Я не понимаю, что случилось с моим ребёнком. Подростки такие жуткие… Скажи, у тебя тоже настроение меняется каждые пять секунд? Вы Да, бывает. К сожалению, я это не контролирую. А что, вы с ним опять поссорились? Мудак Что-то вроде того… Знаешь, я, кажется, его немного подбешиваю. Я кто-то вроде того стереотипного бати, который нихрена не шарит в том, что нужно подросткам, и при этом ещё и тупо шутит. Ужасный отец, в общем. Вы А ты у своего ребёнка спрашивал? Вдруг всё совсем не так, как ты думаешь? Может, он просто не может о чём-то сказать тебе. Мудак О чём? Я его отец! Если бы он сказал бы мне, что убил кого-то, я бы пошёл с ним прятать труп. Что такого он не может мне сказать? Вы Может, он влюблён в тебя. <Сообщение удалено> Мудак … Вы Извини. Мудак Ты влюблён в своего отца, да? Знаешь, я должен был догадаться раньше… То, как ты вёл себя… Ладно, это не важно, то есть… Прости. Я тем более не должен был говорить те вещи, которые сказал тогда. Вы Всё в порядке. Ты же не знал. И сейчас мне, честно, уже всё равно. Лучше помирись со своим сыном. Я честно больше буду рад, если ты это сделаешь, чем будешь просто повторять одни и те же извинения мне. Мне-то они даром не нужны, а вот твоему сыну да. Очень. Мудак Не знаю, о ком я больше беспокоюсь, о нём или о тебе. <Контакт «Мудак» переименован в «Идиот»> Идиот Эй! Я что, был подписан у тебя, как мудак?! Вы А что, не заслужил? Идиот … Ладно. Но не думай, что я не отомщу. <Контакт «Русик» переименован в «Малыш»> Вы Какого чёрта? Идиот Это риторический вопрос, я надеюсь? Вы Знаешь, я не думаю, что он влюблён в тебя. В тебя вообще невозможно влюбиться. Идиот Какое, однако, прискорбное утверждение. В меня влюблялись много раз. И знаешь, это не так уж и приятно. Особенно, когда не собираешься отвечать взаимностью. Вы Кто эти умственно отсталые? Старушки с первого этажа твоего подъезда? Идиот Ну прекрати, Русик. Где ты такого хамства понабрался? В мемах, небось? Вы Что за слово такое старпёрское «небось»? Идиот Ой, всё. Знаешь, я обижен. Не такой уж я и старый… Вы Савелий, ты меня старше в два раза. И ты ещё говоришь — не старый. Идиот А что, твой отец моложе что ли? Вы Нет. Он ходит по дому, крехтит и постоянно хватается за спину. Это совсем не мешает тому, что у меня на него стоит — от живота не отогнёшь. Идиот Это же болезнь такая есть, когда на стариков стоит? Вы … Сам ты старик. Он в самом рассвете сил! Идиот Ну-ну. Эх. Мой сын сидит в соседней комнате и занимается непонятно чем. Зайти к нему что ли? Вы Только постучись. Вдруг дрочит. Идиот Ой, что я там не видел… Вы Только не говори потом, что я тебя не предупреждал.       К России в комнату постучали. Он вздрогнул и отложил телефон.       — Да, пап? — спросил он. — Ты что-то хотел?       Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Союза. Он выглядел несколько смущённым, а в руке у него был телефон.       «Проверяет, не дрочишь ли ты», — хмыкнул Российская Империя. Россия его высказывание проигнорировал.       — Что-то случилось? — встревоженно пробормотал, прижимая к себе Гошу. Союз зацепился взглядом за его плюшевого медведя, но потом снова перевёл его на Россию.       — Да. То есть, нет, — Союз вздохнул, а Россия напрягся. — Знаешь, если уж со мной ты заниматься не можешь, я попросил кое-кого из… Старых знакомых подтянуть с тобой физику и химию.       — Старых знакомых? Нам же нельзя контактировать с людьми близко… Погоди-ка, — Россия оглядел немного виноватого отца. — Серьёзно?! Рейх?! Нет! Ты в своём уме вообще?! Рейх — химик, а физика… Боже, нет, только не говори, что…       — Физикой с тобой позанимается США, — добил его отец. Россия сидел несколько минут и просто хлопал глазами.       — Мне кажется, с ними будет ещё хуже, чем с тобой, — поделился подозрениями Россия. — Сколько раз в неделю?       — Каждый, кроме пятницы и выходных. США — понедельник, среда, по два часа в день, Рейх — вторник, четверг, по часу.       — Ужас, — вздохнул Россия. — Какой ужас.              — Перечитай условие задачи, — говорит США, только взглянув на решение России.       — Да нет там ничего, — возмущается он, склоняясь над решебником. — Два неизвестных — масса и натяжение каната, одно уравнение…       — Двухкилограммовый груз, Россия. Двух-ки-ло-гра-ммо-вый, — повторяет США по слогам, и Россия подавляет в себе желание побиться головой об стол. — Масса известна. Читай условия внимательней.       — Угу, — Россия вздыхает. Заниматься с США оказалось не так плохо. По крайней мере, пока всё шло нормально, Америка с терпением удава, выслеживающего жертву, объяснял России его ошибки и заставлял переписывать снова, снова и снова, пока Россия не мог решить одну и ту же задачу в разных вариациях условий с закрытыми глазами.       Об США не хотелось потереться, как об Союза, и это был несомненный плюс. А ещё сейчас, при занятиях с Россией, Америка не выглядел так опасно, каким бывал на общих собраниях. Сейчас на нём вместо затемнённых очков модной формы были прямоугольные и прозрачные — для зрения, и в них США выглядел немного по-домашнему. К этому образу добавлялась ещё и немного помятая футболка с джинсами, собранные в низкий хвост синие волосы и усики в три волосинки под носом. Америка больше был похож на ботана сейчас, чем на акулу мирового бизнеса, и от этого России легче было с ним контактировать.       — Так, у нас с тобой ещё полчаса. Я жду решение минимум двух задач, и чтобы без ошибок. Будешь невнимательно читать, заставлю перечитывать ровно сто раз, и Союза попрошу проследить, понял меня? — США скорчил строгую рожу, и его три маленькие волосинки под носом разъехались, образуя причудливую ёлочку. Россия хихикнул и активно закивал. Они сидели на той же кухне, где до этого Россия занимался физикой с Союзом.       — Ну не настолько же я ужасен, — хмыкает Россия себе под нос. Но в последней задаче он всё равно ошибается, пусть и совсем немного, а потом долго не может найти эту крохотную ошибку.       — Россия, — голос США звучит сердито. — Что это такое, я тебя спрашиваю? Я не знаю ваших русских матов, но глядя на твои познания в физике, мне хочется им научиться.       — А, я понял. Ой, — ошибка была, и в самом деле глупой. России почти стыдно за неё, но, в конце концов, она была всего одна, а это уже какой-никакой, а прогресс.       — Ты вроде неглупый парень, — замечает США ровно. — Где ты всё время витаешь? Честно, меня удивляет твоя полная неспособность сосредоточиться — обычно воплощения могут делать более десяти дел одновременно, и не путаться, ты же постоянно ошибаешься только в одном.       — Ну спасибо, а то я не знал, какой я никчёмный, — обиделся Россия. Он знал, что США прав, но не обязательно было унижать его, правда?       — Я про другое, — отмахивается Америка. — Ты не думал, почему ты такой… Неполноценный?       — Имбецилом меня ещё никто не называл.       — Да я не об этом. Ты не чувствуешь себя… Неполным? Вы с Российской Империей вообще говорили об этом? — его знание о Российской Империи оказывается таким неожиданным для России, что несколько минут он просто молча смотрит на него.       — Откуда? — спрашивает Россия.       — Об этом знают все воплощения. Что вообще говорит РИ о том, что вы должны слиться? — США смотрит серьёзно. — Не волнуйся, в этом случае моё знание никак не сможет тебе навредить.       «Так и есть, — вздыхает РИ внутри России. — Он не сможет навредить, так что можешь обсуждать с ним что хочешь».       — Он чувствует мою нерешительность, а потому мы отложили слияние на несколько месяцев… — Россия опускает голову. — Я очень боюсь.       — Это нормально, — кивает США. — Скоро у меня будет перерождение первый раз, ты же знаешь, что это можно делать сколько угодно раз и без государственного переворота в стране? Обычно это делается, чтобы поддержать связь поколений. Воплощение рождается ребёнком вновь, а «оно прошлое» всегда незримо рядом в голове, но не мешает составлять собственную картину мира, и лет через десять-двадцать они сливаются в одну личность, которая сочетает в себе несколько поколений. Вы и так долго с этим тянули, и разрыв в поколениях у вас приличный. Ты боишься… Чего?       — Того, что моя личность слишком слабая, и РИ поглотит её, — Россия отвлечённо ковыряет пальцами уголок тетради. — Честно говоря, у Российской Империи тоже есть такие опасения. Я слишком слабый.       — Попроси подпитки Союза. Это первое, что он должен сделать, как твой опекун, — говорит США, как нечто само собой разумеющееся.       — Но он ничего не знает…       — То есть как это — не знает? — теперь США казался удивлённым. Россия смутился.       — Ну, он не посвящён во все эти тонкости и даже не подозревает, что я перерождение РИ. Дед не хотел переродиться в него, вот и…       — Ужас, — поделился своими мыслями Америка, поправляя свои прямоугольные очки. — Честно, пацан, я даже не знаю, как тебе помочь.       — Сам разберусь, спасибо, — хмыкает Россия, и Российская Империя в голове согласно поддакивает. Нечего чужаков в личное вмешивать, сами всё уладят как-нибудь.              С Рейхом занятия тоже оказываются не так плохи. На третьей минуте Рейх уже бьёт его лицом об стол, зато уже через полчаса продуктивность России возрастает настолько, что они опережают план, правда, у России всё равно периодически всплывают ошибки, но уже гораздо, гораздо реже.       — Можно поговорить? На личную тему, — просит после занятия Россия. Рейх как раз захлопывает свой собственный ноутбук, с которого они решали задания.       — Зависит от того, насколько личную. Говори, если начал, — Рейх спокойный и собранный, но когда он бил Россию головой об стол — выглядел абсолютно так же. Его лицо вообще редко выражает хоть какие-то эмоции. Конечно, это не значит, что он их не испытывает, просто России сложнее его читать.       — Германия уже слился с ГИ? — спрашивает Россия на пробу, и тут же видит на чужом лице проблеск непонятных, смешанных эмоций, которые, впрочем, тут же исчезают — Рейх хорошо себя контролирует.       — Да, — ровно отвечает он. — Всё прошло отлично, насколько я могу судить.       — А почему Германская Империя слился не с вами? — продолжает давить Россия. Ему важно узнать.       — Потому что он посчитал, что такой период, как я, не должен оставить след в головах людей сильнее, чем уже оставил. Этого объяснения тебе достаточно? — Рейх поднимает острые брови, и России кажется, что он знает, почему Рейх, Союз и США когда-то были вместе. Всё-таки в чём-то они удивительно похожи.       — Да. Вполне достаточно.              Неделя текла за неделей. Россия переписывался со своим интернетным другом, занимался с репетиторами, но однажды всё изменилось.       Он просыпается утром в своей комнате и слышит голоса с кухни. Один —отца, другой — чем-то похожий на голос Рейха, но всё же чем-то неуловимо отличающийся. «Германия», — шепчет Российская Империя, и Россия вынужден с ним согласиться, хотя голос Германии кажется ему чужим.       — Папа, вы должны поговорить с ним. Он должен слиться с РИ в любом случае, вне зависимости от результата, — тихо говорит Германия.       — А если я не хочу, чтобы они сливались? Если Россия не хочет? — требовательный голос отца разогнал мурашки по телу России, и он сильнее закутался в одеяло. — Он же сказал, что его могут поглотить, а я этого не допущу.       — Так подпитайте его в процессе. Это несложно, — замечает Германия.       — Я не уверен, что справлюсь с этим, — голос Союза звучит подавленно. — В своё время мой отец не учил меня ничему из этих тонкостей. Всегда знал, что я одноразовая фигура…       — Российская Империя очень любил вас, папа, и это было видно невооружённым глазом. Простите ему некоторую грубость, в конце концов, эта ваша общая семейная черта.       РИ вздыхает. «Я ведь правда люблю его», — шепчет он. Россия может лишь посочувствовать ему и посильнее прижать к себе плюшевого медведя.       — Я понимаю, — России кажется, что эти слова даются его отцу через силу. — Но говорить с Россией об этом не буду. Когда они с РИ решат, тогда и сольются, в конце концов, это личное.       — Российская Империя правда очень любил вас, — повторяет Германия, словно не слыша.       — А ты любил Рейха, Германия? — и повисает тишина. Россия вертится в постели некоторое время, не в силах улечься по-нормальному, запутывается в одеяле и решает вставать.       Уже когда он плетётся в ванную, он слышит, как Германия отвечает, словно бы выдавливая каждое слово:       — Я любил его и буду любить, сколько бы боли он не принёс в этот мир. Он всегда останется частью меня, частью Германии.       — Я тебя понял.       Россия чистит зубы и умывается, смотрится в зеркало. Он практически альбинос — у него обесцвеченные волосы, белые ресницы и брови, только вот глаза — глубокого синего цвета. Такие у людей крайне редко встречаются.       Отец когда-то говорил ему, что внешность воплощений зависит от флагов, но по какой конкретно системе, Россия не запомнил. Возможно, то, как сильно его щёки да и всё лицо в целом краснеют от воды, от слёз и от мороза, тоже с этим связано, но Россия точно не знает.       Россия выползает на кухню, сладко зевая и потягиваясь. Отец смотрит на него крайне странно, но Россия списывает это на только что произошедший разговор. В конце концов, не мог же отец и в самом деле стрельнуть взглядом в его оголившийся живот, как России показалось сначала?       — Доброе утро, — он снова смачно зевает. — Здравствуй, брат.       — Здравствуй… Брат, — кивает Германия, и русский язык из его уст звучит неловко и чужеродно. Продолжает он уже на немецком. — Как у тебя дела? Я долго не мог найти времени навестить вас с папой.       — Зато когда причина нашлась… — пробурчал себе под нос Союз. Россия его слова проигнорировал. Он обнял Германию так, что тот охнул и, кажется, у него что-то хрустнуло в спине.       А ещё в карман России пихнули что-то маленькое и незначительное незаметно от глаз отца.       — У нас всё хорошо. А как у тебя? — Германия кажется России немного незнакомым. Это не тот его Германия, что он помнит по бедному послевоенному детству, но он всё остаётся его братом, что бы не творилось на политической арене.       — У меня тоже всё в порядке, — Германия мягко улыбается и треплет Россию по макушке, когда он садится на табуретку рядом с ним.       — Что кушать будете? Я оладьи сегодня с утра сделал, есть ещё кабачки…       — Оладьи! — хором сказали Россия и Германия, весело переглянувшись. Это напомнило те времена, когда Союз готовил на всю их большую семью, а они все вместе собирались за огромным дубовым столом, и каждому доставалось поровну чудесных оладушек.       — Оладьи так оладьи… Кабачки тоже вкусные, между прочим… — утром Союз всегда любил немного поворчать, иногда даже специально строя из себя старика, и его ворчаниям всегда внимали любящие дети.       — И кабачков пожалуйста, папа, — ласково сказал Германия, по-доброму сщурившись.       — И мне тоже, — добавил Россия, наблюдая за широкой спиной отца, пока он возится около плиты.       — Еды на вас не напасёшься, — несмотря на слова, на этот раз ворчание Союза звучало довольно. Россия почувствовал, как в груди разливается тепло. Впервые за много месяцев в постоянном стрессе он ощущал себя по-настоящему дома.              Позже он читает в записке, что пихнул ему в карман Германия:       «Приходи к Южному Парку через два часа, на наше место. Нужно серьёзно поговорить. Твой брат».       — Пап, я в магаз, тебе что-нибудь купить? — кричит Россия из прихожей, натягивая ботинки. Его отец появляется в проёме двери своего кабинета. Его руки сложены на груди. Россия старается не обращать на это внимания, лишь поплотнее запахивает куртку.       — Да. Купи, пожалуйста помидоров и пива, — отец делает шаг к нему, собственнически поправляет россиюшкину шапку, и Россия на секунду чувствует то самое тепло, что он чувствовал сегодня утром. — И не слушай всё, что тебе будет говорить Германия.       Ощущение тепла рассеялось, как не бывало.       — Да, пап. Как скажешь, — он даже не будет спрашивать, как его отец догадался.       — Россия, — Союз присел на одно колено и стал поправлять его шарф. Теперь он был немного ниже. Россия внимательно посмотрел на его лицо — кое-где его уже прочертили морщины, появилась скорбная складка у губ, тонкие линии вокруг золотых глаз, но почему-то это сделало его лишь красивее. Как же его отец, на самом деле устал — безумно. А Россия и не замечает. — Послушай, ты возможно посчитаешь меня предвзятым, но тебе не стоит объединяться с РИ, если ты ещё не готов. Это очень важное решение, понимаешь?       «Признаю, в кой-то веки он прав, — соглашается Российская Империя. — Будь осторожней с Германией. Никогда непонятно, что у него на уме».       — Знаешь, пап, — Россия немного наклоняется к лицу отца. — Он ведь и правда тебя любит. РИ.       Россия быстро чмокает отца в уголок губ и быстро выбегает из квартиры, громко захлопывая за собой дверь, прижимается к ней спиной, громко и надрывно дышит.       Поцеловал! Он поцеловал его!       Он прижимается лбом к холодной двери. Бешено бъётся сердце в груди. Он даже не подозревает, что Союз с другой стороны прижимается к двери точно так же, слышит каждый его вздох и будто бы невзначай трогает губы в том месте, куда его мимолётно поцеловал его сын.              Россия приходит на встречу с Германией взвинченный. Он не может пережить то, что только что случилось. Ему кажется, он умрёт от счастливого разрыва сердца.       — Здравствуй, — Германия сидит на скамейке и читает какую-то книгу — Россия не видит обложки. Германия выглядит идеально, как и всегда — на секунду России кажется, что вместо него на скамейке сидит Рейх — с прямыми чёрными волосами, в строгом чёрном пальто, сейчас он посмотрит на Россию своими дикими алыми глазами и остро улыбнётся.       Но видение развеивается, как только Германия поднимает глаза — глаза-близнецы глаз России, они были очень похожи на его собственные, только чуть более голубые, и чуть более ледяные. Его глаза никак не связаны с цветом флага — скорее с природной внешностью большинства немцев.       — Привет, — Россия присаживается на скамейку рядом, смотрит на пожелтевший от осени тополь, раскинувший ветки над скамейкой. — Что читаешь?       — Достоевский. «Преступление и наказание». Когда я приезжаю к вам, меня всегда тянет перечитать русскую классику, — отвечает Германия. Его голос почему-то звучит скучающе и немного расстроенно. — Ты знаешь, о чём мы должны поговорить?       Германия захлопывает книгу и убирает её в свой портфель, который ставит рядом с собой на скамейку.       — Да. Мне кажется, не ты должен говорить со мной об этом, — Россия следит глазами, как жёлтый лист отрывается от ветки долговязого, высокого тополя и плавно летит вниз.       — Тем не менее, я чуть ли не единственный твой ближайший родственник, что может посвятить тебя во все тонкости, — замечает Германия, тоже мимолётно взглянув на жёлтый лист. Впрочем, он быстро перестаёт Германию хоть сколько-нибудь интересовать.       — Не такой уж и ближайший. Пруссия мне ближе, да и Франция тоже, но ты их упорно ко мне не пускаешь, — Россия пинает ботинком лист, лёгший аккуратно возле его ног, но лист не летит дальше, только оказывается втоптан в землю. — Ненавижу в тебе эти… Рейховско-американские замашки. Впрочем, мой отец тоже постарался, — глубокомысленно добавляет он.       — Не преувеличивай, — Германия укоризненно качает головой, но Россия видит это только краем глаза — он всё ещё увлечён листом, и теперь занимается тем, что втаптывает его в грязь носом ботинка. — Пруссия может оказать на тебя дурное влияние, он слишком безответственный, а Франция просто не упустит шанса воспользоваться ситуацией, и через неделю-другую ты сам не заметишь, как окажешься на его члене.       — Ты просто не хочешь оказаться в политическом проигрыше. Ты знал, что использовать родственные связи для политических целей крайне гнусно? — Россия вздыхает. Тополинный лист под его ботинком оказывается совсем уж окончательно смят.       — Да, я как раз об этом читаю. В твоей классике, — хмыкает Германия, но тут же становится серьёзным. — Вы с Российской Империей должны слиться как можно скорее.       — Причина? — Россия вопросительно поднимает брови. На Германию он старается не смотреть.       — Чем дольше вы тянете, тем меньше шансов выжить у вас обоих. Наплевать, что он тебя поглотит — всё равно полностью это невозможно. Вы должны слиться. Счёт идёт на дни. Главное, чтобы действующее воплощение осталось живо. Меня подпитывал Vater, и я не тянул так долго, а папа… Папа всё чего-то боится. Я не понимаю его.       — Возможно, он боится потерять последнего сына из оставшихся, — замечает тихо Россия. Германия вздыхает.       — Я остаюсь его сыном. И ты останешься. Это ничего не поменяет, — говорит он, но Россия видит — не верит даже он сам.       — Скажи, раньше ты бы стал использовать то, что мы сводные братья, в политических целях? — спрашивает Россия. Он держится ладонями об скамейку и зачем-то продолжает пинать несчастный тополинный лист.       — Не стал бы, но…       — Нет никаких но. Ты — это не ты, Германия. И я не хочу, чтобы со мной случилось так же, — Россия наконец смотрит на него. На лице Германии написано что-то, до боли похожее на отчаянье.       — Россия, — Германия берёт его руки в свои — на руках Германии чёрные тонкие перчатки, но его руки отчего-то всё равно кажутся России ледяными, прямо как чужие глаза. — Лучше быть не собой, да хоть кем, но живым! Живым, понимаешь?.. — Германия выламывает брови, и лёд в его взгляде выглядит тоскливо.       Россия некоторое время молчал. Российская Империя внутри него молчал тоже, но Россия чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он скажет что-нибудь непоправимое, а потому Россия ответил:       — Хорошо. Сегодня. Я сделаю это сегодня.       Германия стиснул его в объятиях. Россия осторожно погладил его по спине, уткнувшись носом в плечо. Германия пах осенью и книгами. Надо попросить у него несколько экземпляров его классики в оригинале.       — Будьте осторожны оба. Я надеюсь, поглощения всё же не произойдёт — это худший сценарий. Но главное — ты будешь жив.       — Скажи, как это? — поддавшись слабости, спрашивает Россия. Льдинки в глазах его брата загадочно сверкают.       — Это — целостно, — сказал тогда Германия, и уже после Россия не может подобрать более подходящее слово.              «Ничего не бойся, — увещевает его Российская Империя. — Я всё сделаю сам». Ой, как будто Россия девственница какая-нибудь.       «А что, не девственница? — хмыкает РИ. — Девственница и есть. Как сольёмся, сразу трахаться пойдём. Я с тобой чуть обет целомудрия не дал». Россия вздыхает и поудобнее устраивается в постели. РИ сказал, что лучше будет, если это будет происходить во сне.       «Ты будешь усваивать мои воспоминания в молниеносных количествах. Самые острые я постараюсь сгладить, но приятными событиями моя жизнь не сверкает, так что некоторое время придётся потерпеть душевную боль, прости уж». Россия обнимает одной рукой плюшевого медведя, сладко зевает. К нему в комнату заходит Союз.       — Спокойной ночи? — полувопросительно говорит он, а в глазах-солнцах у него тревога. Россия улыбается. Честно говоря, он совсем не боится. Больше нет. Теперь ему спокойно, как будто его смерть — нечто естественное, и он будет лежать в прямоугольном ящике под землёй, но в следующей жизни обязательно будет счастлив.       «Ты не умрёшь», — шипит РИ рассерженно. Россия улыбается.       — Наклонись ко мне, пап, — просит он, и Союз послушно наклоняется, присев на краешек кровати. Россия смотрит в его солнечные, пропитанные страхом глаза, и думает, что видит их такими последний раз, но совершенно не жалеет о своём решении. Он подаётся вверх и целомудренно прижимается губами к чужим губам. Господи, он столько думал о том, какими они будут, эти губы, а теперь может думать только о том, что никогда больше их не поцелует.       «Ты не умрёшь!» — буквально кричит Российская Империя в голове, но Россия его совершенно не слушает. Он знает — РИ сам ещё не может до конца поверить в то, что должно произойти. Вместо этого он шепчет в чужие изумлённые солнечные глаза:       — Спокойной ночи, пап, — и, откидываясь на подушки, со спокойной душой падает в спасительную темноту. Уже сквозь забытье чувствует, как руки отца гладят его по макушке, зарываются пальцами в волосы. Его целуют в лоб и накрывают одеялом. Россия все ещё улыбается.       Он никогда не вернётся сюда, в эту точку, в этот момент времени, а потому он просто долго лежит и наслаждается чужими прикосновениями. В конце концов, Союз уходит к себе в спальню, а Россия чувствует, как сердце замирает в предсмертной судороге и Российская Империя шепчет ему, и его шёпот почему-то оглушает: «Начинаем».       В следующие несколько часов он хотел умереть на самом деле.       Воспоминания оказались настолько болезненными, настолько пропитанными насквозь чистой ложью и горечью, что Россия задыхается, но всё равно смотрит их все до последнего слова, последней недоказанной фразы, и думает, каким же, чёрт возьми, детским был его мир, но все мысли смывают раз за разом потоки новых воспоминаний.       Союз — отчаянный юнец. Он смотрит на Россию своими невинными глазами, и Россия безудержно влюблён, а потом так же безудержно разочарован, потому что поганец умудрился практически провернуть декабрьское восстание. Россия чувствует, как сковывает его сердце лёд предательства. Он больше не может доверять никому, потому что его предало самое близкое существо, родное настолько, насколько вообще возможно.       Союз сам дьявол. Ему наплевать на вековые устои, на привычный уклад жизни людей, он избрал понятие собственной лживой справедливости, где все равны, потому что все нищие, и он будет следовать этой кровавой, насквозь фальшивой справедливости, он будет верить в неё до конца, чего бы это ему не стоило.       — Я вас не выношу, отец, — говорит холодно он, а Россия чувствует, как сердце разрывается в клочья.       — Я тебя люблю, сын, — его голос звучит жалобно, умирающе. России наплевать. Он и так сказал это слишком поздно. Слишком был строг, никогда не позволял себе слабости, чтобы и Союз вырос таким же — сильным.       А Союз вырос жестоким.       — А я вас — нет. Вы снова мне лжёте, — Союз сплёвывает и закуривает крепкую сигару. А потом трахает Россию на ледяном полу бальной залы.       Россия чувствует пистолет у виска, но ему наплевать. Ему уже совершенно на всё наплевать. Он выгибается под чужими руками, стонет-плачет от ненормального, смешанного с грубой болью удовольствия, а внутри он уже мертв и расстрелян солнечными-огненными глазами своего личного демона, он видит в чужих глазах свой личный ад, своё наказание за все совершённые преступления, и он готов это принять, готов раствориться в боли, затеряться в веках, стать лишь пятном на истории, обесцвеченным воспоминанием, но…       Союз называет его именем сына.              Россия просыпается совершенно другим. Он улыбается. Всё-таки, чувствовать себя целым просто прекрасно. Он сел на постели, глянул мельком на плюшевого медведя с наивным именем Гоша, ласково погладил его пальцем по розовой лапе. Он посмотрел в сторону окна — сквозь шторы по полу медленно скользил солнечный зайчик. Россия улыбнулся и ему.       — С добрым утром меня, — хрипло произносит Россия в тишину утра, и не может перестать улыбаться. И чего он боялся? Он уже совершенно не помнит, каких-то детских глупостей, вроде — забыть, что для него сделал отец.       О, Россия не забудет абсолютно точно. Но за возможность перерождения он готов простить ему очень и очень многое. Хотя судя по тому, что Союз ни разу даже не намекнул на незримое присутствие Российской Империи, он то ли не знал до самого последнего, то ли только подозревал, не ясно… Впрочем, теперь это совершенно неважно.       Его телефон звонит. Он тянется к нему и отвечает, не глядя.       — Как всё прошло? — спрашивает на том конце провода осторожный голос Германии. Россия ухмыляется. Как интересно разворачивается драма, однако.       — Германия, сукин ты сын, — хрипит он. — Во-перых, я хочу курить. Во-вторых, ты какого чёрта до такой степени ребёнка напугал, что он чуть ли не умирать собрался?       — Слава Богу, мой гавнюк вернулся, — смеётся Германия, и его смех звучит с настолько огромным облегчением, что Россия, невольно, смеётся следом. — Я уж думал, всё, кранты. Нет, выжил, старый чёрт.       — Ты не вздумай меня в следующий раз так пугать, я тебе кукишь на пальцах ног сложу и тебе же в жопу засуну, понял меня? — Россия оперся спиной об стену и прижал телефон к щеке, закинув руку за голову.       — Да понял-понял. Господи, это ж надо ж. Сам меня испугал, старый ты дурак. Чего тянули только, блин? — теперь Германия недоволен. Ни следа прежней холоднокровности, перед Россией взрывной истинно-немецкий темперамент.       — Мы оба были влюблены в Союза, но ты знаешь эти ранние воспоминания с ним… Они не то чтобы слегка, они пиздец болезненные, понимаешь? А более поздние чувства к нему были такими искренними и светлыми, я даже не знал сам, что способен испытывать подобное, от того и тянул. Знаешь, нихера ни на йоту не изменилось. Я всё ещё пиздецки влюблён…       — Я, думал, ты шутил, когда говорил, что вы сойдётесь только в следующей жизни, — Германия на том конце провода закашлялся, явно пытаясь замаскировать смех. — Уже следующая жизнь, Россия. Уже точно пора.       — Сам знаю, — бурчит Россия, хмурясь. Что-то ему не нравится. Союз, обычно деятельный сутра, сейчас ведёт себя тихо. — Гер, я перезвоню.       Он сбрасывает вызов, а потом молниеносно вскакивает с кровати и распахивает дверь из своей комнаты, за которой стоит, конечно же, Союз. Некоторое время они молчат, смеряя друг друга изучающими взглядами.       — Добился своего, гад? — первым не выдерживает, конечно, Союз. В подобного рода противостоянии он никогда не выиграет. Жаль, России в прошлом это совершенно никак не помогло, а только лишь усугубило его и без того печальную ситуацию. Зато теперь ему было радостно иметь хоть какое-то превосходство.       — Доброе утро, папочка, — проворковал он ласково, но его тон тут же сменился на холодный. — Ты не рад меня видеть, Союз?       — Очень не рад, — Россия буквально слышит, как его так называемый отец скрипит зубами. — Век бы тебя не видеть, дрянь.       Россия подавляет порыв просто взять и заплакать, хотя ему очень хочется. В своём крохотном мире детской невинности он решал свои проблемы именно так, или, по крайней мере, рассказывал отцу. Теперь он такого позволить себе просто не мог — что бы он не сделал, Союз всё будет считать искусной актёрской игрой, и это удручало вдвойне.       — Хорошо, я понял, — Россия тоскливо вздыхает. Дрянь так дрянь. Хочеться, правда, спрятаться под одеяло, прижать к себе плюшевого медведя и позорно разреветься, но ничего, это ведь пройдёт когда-нибудь, верно? Пройдёт…       Союз молчит, только объемную квадратную челюсть выставил и ноздри раздувает. Как был упёртым бараном, так им и остался, честное слово. Но Россия ещё помнит, как его отец любил его. Он думает, что этих прекрасных светлых воспоминаний ему хватит на ближайшую вечность, а пореветь под одеялом он всегда успеет, так что он обходит Союза по широкой дуге и направляется в ванную — приводить себя в божеский вид.       Союз заперся в своём кабинете и чем-то там злостно шуршал. Россия решил не обращать на него внимания. Перебесится и успокоится. А пока он оглядел свой гардероб новым взглядом — все вещи, как одна, велики и мешковаты. Нет, оверсайз, это, конечно, замечательно, но не в такой, же степени. А потому Россия оделся в короткие шортики и чёрную маечку, что нашлись на дне комода только чудом, не иначе. Он забрал свои волосы резинкой в низкий хвост и направился в сторону кухни — готовить.       Готовить он не любил, пусть и умел вполне сносно. Он сам из этого времени эту проблему преодолел — просто систематически отказывался учиться что-то готовить, а Союз ему потакал и в рот заглядывал. Нет, не думай об этом, Россия, ревновать к самому себе просто нелепо.       Союз вылез из кабинета на аромат жарившейся картошки. Россия подавил желание заехать лопаткой ему по затылку. Ведь не пожрёт же из чистой упрямости.       Россия помешал картошку, чувствуя спиной, как нерешительно замер в проёме кухни Союз.       — Я думаю, репетиторы мне больше не нужны, — Россия ещё раз механически мешает картошку и накрывает её крышкой. — Чем ты им платил, кстати? Не натурой, надеюсь? Садись есть.       Некоторое время Союз продолжал неуверенно переминаться с ноги на ногу, но в конце концов опустился на стул. Россия где-то через пять минут выключил газ на плите, разложил картошку по тарелкам и одну из тарелок поставил перед Союзом, а другую напротив — для себя. Он залез в холодильник, выискал там какие-то рыбные консервы, солёные помидоры в банке и выставил всё это на стол. «Гурман уровень бюджет», что называется.       — Мы можем поговорить? — спросил Союз, не притронувшись к еде. Россия, который только решил проглотить свою чудесную картошечку, подавился и закашлялся.       — Конечно, — бодро согласился он, когда перестал кашлять. Господи, так и до гроба недалеко, умеет же Союз пугать.       — Ты всё-таки поглотил Россию? — звучало скорее как утверждение, но Россия разглядел на дне чужих золотых глаз тщательно скрываемую надежду.       — Нет, — сказал правду он. Да и зачем ему было лгать? — Всё в порядке, получилось даже лучше, чем я ожидал. И, Бога ради, прекрати разделять меня и его. Мы одно целое и всегда им были, какие бы иллюзии ты там себе не строил.       — Вы совершенно разные, — сухо заметил Союз.       — Мы — одна и та же личность, выросшая при разных условиях. Для этого воплощения и перерождаются — чтобы познать ещё одну грань себя и использовать её в разных целях, стать ещё более продуктивными и исполнительными. С твоей подачи я получился отвратительным домашним мальчиком, который самостоятельно не может выполнить даже свои обязательства по учёбе, так что это ты виноват в том, что мы разные, — Россия чувствует, что у него совершенно пропал аппетит. Он смотрит на упрямо сжавшего челюсть Союза, и думает, что его никак не убедить. Он то ли думает, что Россия ему врёт из природной вредности, то ли просто не слушает — непонятно.       — Я не верю, что ты не поглотил его. Я не вижу в тебе совершенно никаких его черт, — продолжает стоять на своем Союз. России начинает надоедать этот бессмысленный спор.       — Почему я должен тебе врать? — вздыхает он, уныло ковыряя вилкой картошку. Зря только консервы распечатал, всё равно уже не хочется. — Если это тебя успокоит, мне постоянно хочется забиться под одеяло, обнять плюшевого медведя и плакать. И хочется слишком часто, так что не доводи до греха.       — Не смешно, — Союз складывает руки на груди, как любил и любит делать всегда, когда чем-то страшно недоволен. Россия театрально закатывает глаза, и это Союза тоже, по видимому, бесит.       — Если ты думаешь, что я шучу, то ты глубоко ошибаешься, — отрезает Россия и запихивает в себе рот приличное количество картошки, показывая конец разговора. Но Союз на то и Союз, чтобы систематически не замечать таких тонкостей. Неотёсанный, грубый, местами слишком прямолинейный… Россия признавал что, отчасти, это его вина.       — Что-то по тебе не видно, что тебе в самом деле хочется плакать, — Союз недоверчиво хмурится. Господи, кто бы знал, как России это надоело.       — Сейчас не хочется. Но за сегодня хотелось раза три точно, — делится он равнодушно, и думает, что даже если Союз и поверил, то ему абсолютно точно всё равно. Как оказалось, он ошибался.       — Почему? — прямо спрашивает он, и Россия снова давиться картошечкой. Кашляет на этот раз не в пример дольше — попало не в то горло. На секунду кажется, что он выкашляет наружу своё сердце вместе с легкими.       — Какое твоё собачье дело, Союз? Не трави душу. Не жалеешь меня, пожалей хоть своего мальчишку, бога ради, — выдавливает он глухо. Тоскливо. Снова захотелось плакать. Каким же ужасно доморощенным Союз его сделал в этом времени. А ещё стало тошно. Почему Союз не может вести себя просто по-человечески? Неужели сам не понимает, что своими словами плюёт в сердце с разбега?       — Я всё ещё твой опекун, — замечает Союз ровно, а в глазах его растерянность. Россия ненавидит его глаза. Ему самому из этого времени они казались солнечными, теперь же он ясно видит — они золотые. В них лишь холодный, дорогой металл, и никакого тепла.       — Это ненадолго. К тому же, в обязанности опекуна абсолютно точно не входит выпытывать все мои мысли и чувства, а потом пинать их грязными ботинками, словно я ничего не стою, — Россия не хотел говорить этого вслух. И особенно не хотел, чтобы Союз всё это слышал. Судя по вытянувшемуся лицу и стиснутым зубам, он опять собирается сказать что-то гадкое. Но на этот раз он его удивил.       — Хорошо, — Союз покорно кивнул, и Россия подумал, не бредит ли он — но нет, он выглядел более менее вменяемо, разве что мешки под глазами были неприличного размера. — Скажи, как нам теперь общаться? Я думаю, если тебе что-то надо, ты можешь попросить. В том числе, и деньги.       — Спасибо, — это показалось России неожиданным. Настолько, что даже на душе полегчало, и плакать почти расхотелось. — Я ценю. А теперь ты не мог бы всё-таки поесть? Я не отравил твою порцию, честно.       — Верю, — и первый раз за сегодняшнее утро Союз ему улыбнулся.       Россия смотрел на него — на его растрёпанные, отливающие золотом волосы, на его прямой нос, ровные, будто бы высеченные из камня губы, квадратные скулы и подбородок, и думал, что несмотря на всё, он всё равно до безумия влюблён в этого придурка.       Даже сильнее, чем раньше.              Уже через два дня России удаётся стащить телефон Союза, и он полностью утверждается в своих догадках. Просматривая ленту их переписки с экрана чужого смартфона, он напряжённо думает.       С одной стороны, раньше он ведь не знал. Он только мечтал где-то внутри, чтобы Савелий, как представился мужчина, с которым они переписывались, вдруг оказался Союзом. А теперь его мечты стали реальностью, и он абсолютно не знает, что с этим делать.       И если Союз искал в приложении для, знакомств похожих на Россию, может быть, у него есть шанс? К тому же, «Савелий» не раз и не два на это довольно явно намекал, и даже говорил прямым текстом, что совсем не против исхода, где в их переписке присутствовало бы больше пошлости.       Что ж, будут ему пошлости.       Россия улыбается, возвращая телефон на место. У него в голове уже сам собой родился хитрый план, и они с Союзом там были в главных ролях. Что-что, а сидеть, сложа ручки, и ждать у моря погоды, как делал прошлый он, Россия не собирался. Идиот Он очень поменялся. Я понимаю, для этого есть причины, но всё равно это очень тяжело для меня. Вы Разве изменения так уж плохи? Возможно, он просто вырос, а в этом нет ничего страшного. Идиот Понимаю… Но всё равно, мне сложно это принять. Раньше он был ребёнком, и мы могли спокойно общаться на разные темы, а теперь… Теперь он будто бы ненавидит меня. Я очень хочу сохранить с ним тёплые отношения. Вы Просто поговори с ним. Расскажи, что ты чувствуешь. Я не думаю, что он ненавидит тебя, просто он повзрослел, и не нуждается в твоей заботе также, как раньше. Понимаешь? Идиот Ты прав. Честно, я не могу побороть желание постоянно опекать его. Мне хочется завернуть его в одеяло и обнимать до смерти.       Россия фыркнул и прижал к себе Гошу, кутаясь в плед. Он был совершенно не против таких желаний. Союз оказался не таким чурбаном, как он думал — всегда полезно понять взгляд со стороны. Теперь он постарается не говорить Союзу гадостей и попытается понять, что же им движет на самом деле. Вы Может, он не против? Идиот Мне так не кажется. Он не просто пытается показать, что он вырос, он вырос на самом деле. А я, честно говоря, оказался совершенно к этому не готов… Вы Даже если он вырос, он в любом случае не будет против, если ты чаще будешь его обнимать, я уверен. Идиот Ладно, оставим эту тему. Лучше расскажи, как у тебя с отцом? Вы Да никак, честно. Он не понимает намёков, а для того, чтобы сказать прямо, я ещё недостаточно набрался смелости. Хочу, чтобы он трахнул меня, а это ужасно, когда по утрам видишь его голую задницу. Идиот М-да, ну и ситуация у тебя. Вы Согласен… Иногда он совершенно не понимает намёков. Но ничего, у меня есть хитрый-хитрый план) Идиот И что же за план? Заинтриговал. Вы Планирую посетить секс-шоп. М, ты разбираешься в нижнем белье? Идиот Конечно, малыш~ Вы Отлично. Поможешь мне выбрать ;) <Контакт «Идиот» переименован в «Папочка»> Папочка О, малыш, ты решил, что наши отношения должны выйти на новый уровень? Вы Давно пора, хи-хи. Пойду собираться, через пару часиков жди фотографии. Папочка Жду не дождусь, сладкий.       Россия бродил по секс-шопу уже около часа и складывал в корзину всё, что его хоть немного заинтересовало. Набралось с горкой, и посмотреть было на что. Во-первых, там были резиновые члены разных форм, размеров и расцветок — это Россия брал чисто для удовольствия поставить в комнате или даже в ванной на самом видном месте, чтобы взгляд Союза почаще на них натыкался.       Во-вторых, в корзину полетели разнообразные вибраторы от вибраторов для члена, до вибраторов для сосков, две приличных бутыли смазки, лента презервативов, различные кляпы, ремешки, плеточки, наручники и прочее-прочее-прочее, что просто необходимо существу, планирующему активно заниматься своей личной жизнью.       Россия замер в отделе нижнего белья. Честно, у него просто глаза разбежались. Как было бы хорошо, если бы кое-кто взял и трахнул бы его в одном из таких комплектов. Тут были и костюмы для ролевых игр — вот тот костюм прилежной школьницы Россия точно возьмёт. Вы Готов? Папочка Правая рука уже занята… Вы Тогда лови~ <прикреплено четыре изображения>       На первой фотографии Россия в чёрном кружевном белье с чулками в сеточку и подтяжками, просто стоит перед зеркалом, а на ногах каблуки, которые, как оказалось, бывают специально чтобы в них было удобно ходить и трахаться. Лицо своё, Россия, естественно, закрыл.       На второй фотографии он в похожем красном белье, только вот теперь он прогибается в спине и соблазнительно отставляет задницу. На третьей он в женском синем, но оно сидит на России слишком хорошо, а когда он стеснялся таких мелочей, как одежда для пола, не совпадающего с его собственным?       На четвёртой фотографии он в том самом костюме школьницы. Россия перемерял еще несколько десятков комплектов и собирался все их купить, в том числе и эти, ему просто хотелось побаловать чужое воображение. Кажется, у Союза будет весёлая ночь, но если он снимет проститутку, Россия серьезно обидится. Папочка Бери все. Они сидят на тебе просто потрясающе. Если тебе не хватит денег, я переведу. Я просто не позволю, чтобы такая красота пропадала, малыш. Вы Мне хватает денег, не переживай. Мне просто интересно, что понравилось бы тебе больше. Папочка Сложно… Черное и костюм школьницы, пожалуй. У тебя идеальное тело. Вы Идеальное только для того, чтобы быть сладким мальчиком. А малыш не заслужил, чтобы папочка тоже показал своё тело?) Папочка <прикреплено изображение>       Россия кусает большой палец правой руки и смотрит. Чёрт, хотел же сам поиграть, а теперь от мыслей о Союзе будет просто не избавиться. На фотографии ничего такого — просто голый торс, лицо замазано. Но, боже, какая у него внушительная мясистая грудь и кубики пресса. Эта мужская масса — весьма и весьма впечатляет. Настолько, что Россия хочет отдрочить себе прямо в примерочной, но в итоге не делает этого, а просто переодевается обратно в свою одежду, складывает все свои покупки в корзину и идет на кассу. Круглые глаза продавца его почти не волнуют. Вы Спасибо, я отлично провел время в ближайшем общественном туалете. Папочка Настолько понравилось, малыш?) Вы Что вообще человек с таким превосходным телом делает на сайте для знакомств? Да на тебя вешаться должны! Папочка Такой же вопрос к тебе. На меня и так вешаются, только вот почему-то совсем не те, кого мне хочется заиметь к себе в постель и в личную жизнь. Вы Понимаю… Очень хорошо понимаю. Папочка Безумно завидую твоему отцу. Надо же быть таким тугодумом. Вы Готов поспорить, ты не лучше, папочка. Папочка Не преувеличивай, малыш.              На следующий день Россия надевает на себя свободные штаны и футболку, под которыми прячет чёрный комплект нижнего белья. Он кусает нижнюю губу и думает, как подкатить. Честно говоря, терпеть ему стало совсем невмоготу. Он слишком часто фантазирует о Союзе, чтобы оказаться от своего плана соблазнения, вошедшего в финальную фазу.       Если присмотреться, чёрные трусики и чулки просвечивают через светлые свободные штаны, но не так уж и заметно, если не присматриваться. Он вертелся перед зеркалом полчаса прежде чем пошёл завтракать.       Союз встретил его почти равнодушным взглядом и прохладным кивком и Россию это, честно говоря, слегка отрезвило. А, собственно, кто он такой, чтобы забираться в чужую постель?       Тем не менее, он обязан был попробовать.       Он забрал у Союза грязную тарелку и принялся мыть посуду, повернувшись к сидящему за столом Союзу спиной. Футболка чуть задралась, а штаны, наоборот, чуть сползли, обнажая соблазнительную чёрную полоску нижнего белья. Россия улыбается, когда чувствует чужой взгляд — уловка всё-таки работает.       Он выключает воду и вытирает руки полотенцем. Оборачивается и плавными шагами приближается к сидящему с каменным лицом Союзу. Тот смотрит оценивающе, с вызовом и лёгким интересом.       — Что, больше нет членов в шаговой доступности? — спрашивает он равнодушно, когда Россия трётся о него бедром.       Россия стискивает зубы и душит в себе гордость. Ему наплевать-наплевать-наплевать, даже если Союз считает его простой шлюхой, ему уже совсем всё равно.       А даже если нет, какое это имеет сейчас значение?       — Ты против? — вместо всех рвущихся наружу обидных слов спрашивает он, и тогда Союз кладёт руку ему на бедро, ползёт пальцами под резинку штанов, щупает так, что Россия понимает — он совершенно ни о чём не будет жалеть.       Союз ползёт пальцами к ложбинке между ягодиц, мимолётно касается там и одновременно другой рукой хватает Россию за локоть, притягивает к себе не колени. Россия думает, что у него сейчас звезды посыплются из глаз, так он рад наконец получить то, что так долго желал.       Союз стягивает с задницы штаны и щупает-щупает-щупает, прижимается губами к уху, шепчет:       — Думаешь, я не узнал комплект, малыш? — и прикусывает ушную раковину, влажно и длинно лижет за ухом, а Россия дрожит. Господи, спасибо за эти мгновения непереносимого удовольствия, что у него сейчас есть.       Россия жмётся к чужому телу ближе, его поглаживают везде — волшебные руки Союза то коснутся бёдер, то огладят широкими ладонями талию и спину, то разведут в стороны ягодицы, и Союз вожмётся сквозь ужасно мешающую ткань чужих штанов членом в член России, и это так безумно сладко, что Россия тихо ахает от удовольствия.       Его напористо целуют в шею, осторожно прикусывают, сжимаю губами кожу, оставляя цепочку засосов, а Россия только гнётся в чужих руках и наслаждается. Боже, он не думал, что Союз настолько… Настолько профессионален в этом, настолько умело и напористо будет руководить процессом. Не то чтобы Россия недоволен, как раз совершенно наоборот…       — А, — всхлипывает он, когда Союз влажно лижет и вбирает во влажный рот его сосок. — Папочка…       Союз размашисто шлёпает его по заднице, и Россия вскрикивает, закатывая глаза. Ему хорошо, так хорошо, что он почти готов кончить, но Союз предостерегающе кусает его в шею, и России остаётся только поджимать пальцы на ногах, сдерживая сладкие судороги.       Союз резко поднимается со стула, держа его за бёдра, и Россия едва успевает ухватиться за него. Союз садит его на стол, окончательно стягивает штаны, заставляя раздвинуть ноги, и встаёт между них, торсом прижимаясь к России.       — Малыш разденется сам, или мне порвать футболку? — шепчет он России на ухо своим глубоким голосом, и Россия в прострации стягивает с себя остатки одежды, за исключением нижнего белья.       — А папочка? — тянет он, хлопая глазами. Боже-господи, как его это всё заводит, хочется застонать в голос, заскулить, сильнее притереться к чужому мощному телу, обвить его, слиться с ним, взять в рот, вылизать каждый кусочек чужой кожи, искусать, и чтобы его искусали и вылизали в ответ.       — А папочка разденется тогда, когда посчитает нужным, — Союз ещё раз шлёпает его по заднице, Россия прогибается, буквально подставляясь под удары. Союз делает ещё парочку шлепков, потом гладит костяшками пальцев красные следы, оставшиеся от своих рук. Россия рвано дышит.       Он заталкивает на край сознания то, что больно вспоминать, и целиком и полностью наслаждается моментом.       А потом Союз отводит в сторону тонкую полоску кружевных трусиков и гладит дырочку большим пальцем. Россия запрокидывает голову, но из горла всё равно вылетает предательский стон. Союз проникает внутрь тугой дырочки лишь самым кончиком пальца, а Россия всхлипывает и падает спиной на стол, покорно шире расставляя ноги. Это тело настолько девственное и чувствительное, что он плывёт от каждого прикосновения.       — Малыш устал? — Союз ухмыляется. Россия хнычет, когда он сплёвывает на его дырочку и начинает массировать, не забывая невзначай касаться его члена сквозь кружевные трусики.       — Малыш хочет, чтобы папочка его трахнул, — стонет Россия протяжно и, делая над собой небольшое усилие, закидывает ноги на чужие плечи.       — Рано, — замечает Союз, толкаясь внутрь него двумя пальцами и растягивая на манер ножниц и легонько целует-прикусывает икру закинутой на его плечо ноги.       — Наплевать. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Чтобы член выпирал через живот и… А-а! — в него толкаются очень грубо и глубоко, до самого конца, практически складывая пополам, до звёзд перед глазами, а потом ещё глубже, хотя казалось бы, куда уже, и сильнее-сильнее-сильнее, так, что Россия не чувствует ничего, кроме потрясающей заполненности и вспышек удовольствия, электричеством расползающегося по всему телу, когда крупный член попадает по простате. — Па-апочка!       — Сам же, — Союз неистово двигает бёдрами, впиваясь руками в ягодицы России, насаживая его на себя. — Просил, сучёныш… Твою мать, сожми так ещё, твоюмать-твоюмать-твоюмать!       — Глубже… А… Аа! Ещё, Господи! — Россия выгибается в спине до хруста, и насаживается, член так идеально глубоко внутри него, что он не может перестать стонать.       — Я рад, что ты о мне такого лестного мнения, но бога нет, — рычит Союз ускоряясь, и на самом пике Россия видит его лицо, насквозь пронизанное наслаждением, по наитию сжимается ещё сильнее, и они синхронно стонут, содрогаясь в удовольствии, глядя друг другу в глаза.       Оргазм выломал, выкрутил насквозь все нервные окончания, и непонятно, сколько это длилось, но в процессе они сцепились губами, постанывая что-то друг другу в рот, и не могли расцепиться.              Россия долго не может отдышаться, приходя в себя. Он обводит мутным взглядом кухню, смотрит на внушительное плечо уткнувшегося ему в шею Союза, и совершенно ни о чём не думает.       — Это разовая акция, или повторим? — сипло спрашивает он спустя вечность сытой тишины. Не может не спросить.       Союз поднимает голову, смотрит на него долгим взглядом, потом целует, сладко и властно лаская рот России изнутри, и внутри появляется крохотная надежда. Но Союз от него отрывается, произносит:       — Разовая, — поднимается с ослабленного, никак не смогшего бы его удержать России, и уходит к себе в кабинет, тихо притворяя за собой дверь. Россия обессиленно разваливается на столе, свешивая с него свои руки и ноги.       Что ж, это определенно того стоило.        Вы Почему нет? Папочка Отвали, Россия. Вы Почему? Папочка Отвали. Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать. Сам поймёшь, если не идиот. Вы … Значит, идиот. Объясни. Почему мы не можем быть вместе? Папочка Я не хочу об этом разговаривать. <Контакт «Папочка» переименован в «Любимый"> Любимый Не подлизывайся. Вы Я нажрусь валидола, если ты не объяснишь, почему. Любимый Тебе слабо. Вы Проверим? Любимый … Это сложно. Вы А мы не торопимся. Любимый Я не хочу трахать собственного сына. У меня не настолько гибкие моральные принципы.       Союз игнорировал существование России уже две недели подряд. И Россия сначала думал, что ему нормально. Что он — переживёт.       А потом ему стало так тоскливо, что хоть волком вой. Он ходил, постоянно натыкался на стены, словно не в себе, а Союз так тщательно избегал его, что они почти не встречались в не такой уж просторной трёхкомнатной квартире. Вы Я люблю тебя. Любимый Мне всё равно. Вы Я знаю. <Контакт «Любимый» переименован в «Мудак"> Вы Давай поговорим. Мудак О чём? Это всё бессмысленно. Наши отношения ни к чему не приведут. В конце концов, я тебе не ровня. Вы Забавно. До объединения я думал, что это я не ровня тебе, отец. Мудак … Ты лжёшь мне. Вы Отнюдь. Я просто хочу тебя вернуть. Мудак Как ты собираешься возвращать то, чего у тебя не было? Вы Какая же ты сволочь. Мудак Вот именно. Отвали, Росс. Живи своей жизнью и оставь меня в покое. Вы Ты любил меня до объединения. Что мешает тебе любить меня сейчас? Мудак За исключением того, что от того доброго и светлого ребёнка, что я знал, не осталось и следа? Вы Ты любил меня только за это? Не потому что я — это я? Мудак А ты сам любил меня, когда я был ребёнком? Вы Да. Мудак Нет. Не лги мне, Россия. Вы Нам надо поговорить. Мудак Говори здесь и сейчас. Вы Я не могу без тебя. Мудак Чушь и детская прихоть. Вы Я люблю тебя. Мудак Ты любишь выдуманный образ из фантазии. Вы Ты очень близкий для меня человек. Мудак Уже нет. Вы Всегда был. Мудак Я просил не лгать мне. Вы То есть, левому мальчику из интернета ты рассказывал, что у тебя на душе, а я слишком никчёмен для этого? Мудак Глупо ревновать к тому, кого уже не существует. Вы Я СУЩЕСТВУЮ! Мудак Да? А кто ты? Ты хотя бы сам разберись, ребёнок ты или взрослый.       Россия уже не ответил. Он бросил телефон в стену, и ему было наплевать, разбился он, или нет. Он смотрел пустым взглядом перед собой и тихо всхлипывал. Щёки были мокрыми. Он задрал голову к потолку, шумно сглатывая ком в горле, вытер влагу под глазами тыльной стороной ладони.       Чёрт.       Он не хотел плакать. Плакать — хуже всего.       Его отец сидел в соседней комнате, через стенку от него. Сколько Россия уже не видел его лица? Всего полмесяца, а он уже скучает. Безумно. Он согласен, чтобы всё было, как раньше, чтобы они просто здоровались кивками за завтраком, но он мог бы хотя бы видеть чужие золотые бездонные глаза, гордо очерченный породистый профиль, крупные мышцы плеч, будто бы отпечатавшиеся у России на обратной стороне век.       Он хотел пойти и набить сейчас Союзу его идеальное лицо. И решил, что это не такая уж и плохая идея.       Союз выглядел потеряно, когда Россия ворвался к нему в кабинет. Он сидел в кресле и смотрел уставшими, покрасневшими от капилляров глазами в экран телефона. Когда он поднял голову на Россию, России показалось, что перед ним сидит мертвец.       Ошеломлённый данной мыслью, он остановился. Союз отрешённо взглянул на него.       — Что с тобой? — спросил Россия тихо.       — Ничего, — так же тихо ответили ему. — Ничего, Россия. Иди к себе в комнату. Оставь меня, пожалуйста.       И тут Россию взяла внезапная, ударившая в голову злость.       — Ах, ничего?! — переспросил он, скрипя зубами. — Ты не хочешь объясниться? Что за хуйню ты мне наговорил?!       — Я не собираюсь ни о чём с тобой разговаривать, — Союз отвернул от него голову и посмотрел в окно, где во всю барабанил вечерний осенний ливень.       — Отлично, — Россия схватил ключ от кабинета с полки стоящего рядом с ним книжного стеллажа, закрыл дверь изнутри, а потом подбежал к окну, открыл его и выбросил ключ. Союз отрешённо наблюдал за ним. В голосе России звучало торжество: — Так или иначе тебе придётся со мной поговорить!       — Я просто выбью дверь, — пожал плечами Союз. — К тому же, мне не обязательно с тобой говорить, даже если мы в одном помещении.       — Ах так, да?! — Союз в ответ только плечами пожал.       Несколько минут Россия пытался вывести его из себя, но Союз не проронил ни слова, и Россия чуть подуспокоился. Он подумал, что Союзу и правда не обязательно с ним говорить.       Главное, чтобы слушал.       — Ты появился после войны с Францией, — глубоко вздохнув, начал он, усевшись на пол. Лицо Союза дрогнуло, и Россия, внимательно следливший за ним, это заметил. Он продолжил. — Тебя вообще не было ни в каких планах, ну совершенно — я сам только-только переродился раз третий, по-моему, а тут ты.       Союз отвернулся к окну, делая вид, что не слушает, но Россия знал обратное, а потому продолжал говорить.       — Но я всё же был рад. У меня до этого ещё не было родных детей, только приёмные, к тому же, они в основном находились на попечении Москвы или Питера, а с тобой я решил возиться сам, — Россия прикрыл глаза, поглубже погружаясь в воспоминания. — Я безумно любил тебя, когда ты был ещё совсем крохотным подсолнухом, только росточком. Ты любил бегать в моём саду и очень часто, к моему сожалению, топтал цветы, но я не находил в себе никаких сил ругать тебя, моё единственное солнце.       Ты часто бил посуду и дорогие вазы, нечаянно ломал вещи, но я всегда прощал тебя, пусть тот были мой любимый сервиз, прекраснейшая ваза, подаренная мне моим хорошим знакомым Империей Цин или искусная заводная шкатулка, подаренная мне когда-то Голландией и очень близкая моему сердцу.       Но однажды я увидел, как ты топчешь икону. Ты сломал её своим игрушечным мечом пополам и теперь просто прыгал по ней в своих крохотных ботиночках, зло размахивая кулачками в разные стороны и жмуря заплаканные глаза.       Я не понял причины, по которой ты это сделал, но в тот день я впервые отстегал тебя по заднице острыми прутьями. Я думал, ты усвоишь урок, но ты ломал иконы снова и снова, слово виня их в том, что я на тебя злюсь.       Я злился не из-за того, что это были иконы. Я злился из-за того, что старался дарить тебе свою любовь, а ты рушил и ломал всё, что мне дорого.       И из почти всех комнат нашего огромного дома исчезли иконы, но ты почему-то всё равно за что-то обозлился на меня, и как бы я не пытался завоевать твою детскую безграничную любовь, она уже была потеряна. Я очень сожалел о том, что вообще поднял на тебя руку — надо было просто сразу убрать иконы, и всё.       — Я вёл себя так потому что ты уделял время своим молитвами ежедневно, и всем своим любимым вещам тоже, а я хотел, чтобы ты был только со мной, — Россия вздрогнул, когда в его рассказ вклинился голос Союза, но продолжил.       — Позже я понял, но тогда — не смог. Через какое-то время, если ты помнишь, мы пришли к некому перемирию. Я пообещал больше не поднимать на тебя руку, а ты обещал не осквернять ничего, что связано с церковью.       — И мы оба нарушили свои обещания.       — Да. Я до сих пор помню, когда нарушил своё. Восстание декабристов, тысяча девятьсот пятый год. Я, будто бы умер тогда. Ты, моё самое близкое и родное, просто взял и воткнул нож мне в спину.       Я хлестал тебя вицами, пока не выступила кровь, а потом заставил стоять на горохе часов пять к ряду. Я ненавидел тебя и ненавидел себя за то, что рука всё равно тянулась помочь.       Ты обозлился на меня окончательно. Прощения у тебя я не просил. Да и вряд ли бы мои извинения тогда что-то решили.       — А я их ждал.       Россия смотрит в его пустые глаза.       — Прости, — произносит он. — Давно хотел сказать.       — Я понял, что влюблён в тебя, когда не услышал от тебя тогда ни слова, — медленно, сквозь силу говорит он. Россия порывисто встаёт на ноги, подходит к креслу, в котором сидит Союз, смотрит в его лицо.       — Тогда объясни мне, — требует он, но потом его голос срывается на просящий шёпот. Он и сам не понимает, что просит объяснить — свою смерть от его руки тогда или его отказ сейчас.       — Я не знаю, что мне делать, — признается Союз, равно вздыхая.       — Зато я знаю, — Россия тянется к нему, но на полпути его останавливают чужие руки. Ладони Союза упираются ему в грудь.       — Нет, — Россия знает это упрямое выражение лица. Если Союз упёрся, его очень сложно переубедить.       Россия хватает его руки за запястья, прижимает их к своему лицу, вжимается в одну ладонь губами, а перед глазами проносится как на старой серой киноплёнке пистолет у виска, пистолет у виска, пистолет у виска..       — Но ведь мы нужны друг другу, — тихо произносит он. За окном барабанит дождь, становится уже немного холодно — Россия забыл закрыть форточку, когда выкидывал ключ от кабинета.       — Нет, — просто произносит Союз. И России срывает крышу.       — Я ненавижу тебя! — кричит он, отбрасывая чужие руки от себя. — Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!       Он пинает кресло, падает на пол и захлёбывается в рыданиях, выплёскивая все переживания, что он копил в себе те недели, когда просто запретил себе плакать, решив, что уже взрослый для этого.       Союз садится рядом с ним на пол, обнимает, а Россия молотит руками по его груди, и плачет-плачет-плачет вместе с осенью за окном. Союз успокаивающе гладит его по спине, прижимаясь губами к виску, но Россия успокаивается только через несколько долгих часов, и голос его окончательно сорван.       — Так ты этого хотел, — осипше произносит он.       — Да. Если бы ты и дальше закрывал в себе эмоции, рано или поздно ты бы сошёл с ума. Потому что вы бы просто не слились полностью. У вас слишком большая разница поколений, и ты со своим взрослым сознанием просто не хотел его принимать, хотя он тебе открылся безоговорочно.       — Ну почему нужно было делать это именно так? — сдавшись, сипит Россия. Он лежит щекой на чужой груди и слушает, как гулко и ровно бьётся сердце в груди Союза. После накатившей истерики его это успокаивает.       — Потому что по-другому ты бы не среагировал. Я понял, что что-то не так, ещё когда ты сказал, что в первый день тебе раза три захотелось заплакать, но ты не сделал этого. Вероятно, просто отмахнулся, но проблема была в том, что раньше ты явно не испытывал во время перерождения чужие эмоции так ярко, они тебя не настораживали, и ты их проживал, сливаясь до конца. А тут подростковый максимализм и твой личный пофигизм просто сделали своё дело, — Союз вздохнул. Россия почувствовал, как он прижался губами к его макушке. — Как ты себя чувствуешь?       — Лучше. Ты стал таким взрослым, — говорит он, бездумно глядя за окно. Ливень прекратился, и теперь снаружи только слегка моросило. — Это так странно.       — Мне пришлось, — Россия не видел, но чувствовал, что Союз улыбается. — Я должен был исправить то, что я с тобой натворил.       Союз переплетает пальцы их рук. Россия чувствует себя любимым и счастливым, и ещё самую чуточку вновь влюблённым.              Месяц прошёл стремительно, осень медленно превращалась в зиму. Ночь. Союз сопит России в макушку, а Россия не спит. Он смотрит в полутёмное пространство перед собой и напряжённо думает. Чужие руки обнимают его за талию, но они недостаточно расслабленны, чтобы Россия поверил, что Союз не спит на самом деле.       Однако, они оба притворяются, что Россия остаётся в неведении, уже несколько часов подряд. И Россия абсолютно не знает, что с этим делать.       В их отношениях постоянно возникала неловкость, и всё чаще разговоры ни о чём в попытках заполнить тишину превращались в подавленное молчание.       Союз, вздохнув, устав уже, наверное, держать свою маску, опускает свою ладонь России на голое бедро, ползёт рукой вниз, осторожно задевает пальцами припухшую от прошлого раза дырочку, и тут же отстраняется, когда Россия рвано выдыхает.       — Не хочешь? — спрашивает Союз с толикой беспокойства. Да, была ещё одна проблема.       Секс.       Он, вне всякого сомнения, был очень хорош. Тем не менее, они не экспериментируют, что они оба, на самом деле, очень любят, Россия знает наверняка, и повторяют из раза в раз одни и те же позы, когда Россия спиной или боком к Союзу — лишь бы не видеть лица друга и заполнить неловкое напряжённое молчание хоть чем-нибудь.       До объединения России было проще. Союз всегда мог спросить его об учёбе, или Россия мог показать ему парочку мемов или рассказать какую-нибудь историю из своей подростковой жизни. Теперь спрашивать об оценках больше не имеет смысла — у России идеальный табель успеваемости, говорить о мемах кажется глупым, а о подростковой жизни — тем более.       А ещё они страшно бояться наступить друг другу на какую-нибудь больную мозоль. Они столько времени провели в ссорах, что теперь, когда они не переживают какой-нибудь очередной разлад отношений, они просто не знают… Не знают, в целом, ничего друг о друге, кроме того, что касается, непосредственно, плохих качеств друг друга или плохих воспоминаний.       И они возвращаются к молчанию.       Россия переворачивается к Союзу и прячет лицо у него на груди. Союз обнимает его за талию, но ниже руками не лезет, только опять вздыхает.       — Хочешь поговорить? — спрашивает он.       — Да, — отвечает Россия, всё ещё пряча лицо. — Только я не знаю, о чём.       — Давай поговорим об этом, — Россия чувствует приятные мурашки, когда широкая тёплая рука Союза гладит его по спине. — Мне тоже не нравится, что нам совершенно не о чем поговорить.       — Скажи мне, — просит Россия. — Ты доверял незнакомому мальчику из интернета свои переживания, а мне… А мне — нет.       — Так и есть, — Союз наверняка кивает, хотя Россия и не видит этого. — Но собеседнику без лица гораздо легче доверять. По крайней мере, он не может ударить тебя, ты так не думаешь?       Россия сжимается, но Союз не выглядит так, будто бы он хотел обвинить его.       — Мне довольно трудно доверять существам рядом с собой, но тебе не стоит винить себя. В конце концов, ты был чуть ли не образцовым родителем, просто ты не знал о некоторых… Обстоятельствах.       Теперь они называют свою дикую и неправильную влюблённость друг в друга обстоятельствами. И им обоим очень не нравится это слово.       — Ты можешь рассказать мне, как чувствовал себя тогда, чтобы я знал, — осторожно замечает Россия. — Хотя если для тебя болезненно говорить об этом, нам лучше оставить эту тему.       Они оба подбирают слова настолько тщательно, что и сотня юристов не смогли бы найти, к чему придраться. Такой разговор не кажется достаточно доверительным, однако они всё же разговаривают, а это уже что-то.       — Мне не очень приятно вспоминать некоторые моменты, но я давно всё это пережил, Россия. Так что мы можем обсудить это, если ты в самом деле хочешь, — Союз зарывается пальцами руки в волосы России и осторожно массирует его голову. Россия ластится к нему и отмечает, что эти движения гораздо приятнее, чем их подчас механический секс.       — Я хочу, но если тебе неприятно…       — Россия, — перебивает его Союз. — Лучше обсудить эту тему один раз и навсегда, что потом между нами встало недопонимание. Что конкретно тебя волнует?       — Ты стал таким взрослым, что это злит, — ворчит Россия. Союз продолжает гладить его по голове и по спине, и невольно, он расслабляется. — Я просто думаю, были ли какие-то действия в прошлом с моей стороны, которые допустили то, что ты в меня… Что ты ревновал меня.       — Просто ты был слишком избирательно слеп в отношении ко мне. Ты прощал мне всё, но иконы не простил. Тебе было равнодушно, чем я занимаюсь целыми днями, но ты так же рассердился на меня из-за восстания декабристов. Я просто не знал, как вести себя, чтобы заслужить твоё внимание, а потом просто был обижен. Мне кажется, ты никак не мог этого предотвратить, — говорит Союз мягко. — В конце концов, я рад, что всё сложилось так, как есть сейчас.       — Я тоже рад, — соглашается Россия облегчённо. Кажется, барьер между ними начинает разрушаться.        Мудак Россия, переименуй меня. Вы Нет. Мудак Россия. Вы Я всё ещё обижен на тебя. Мудак Мы не можем купить девять комплектов кружевного нижнего белья для тебя. Выбери хотя бы четыре. Вы Они все мне нравятся… Мудак Остановись на тех, что нравятся тебе больше всех. Вы ОНИ ВСЕ МНЕ НРАВЯТСЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ Мудак РОССИЯ, У ТЕБЯ ТРИ ШКАФА ТАКИХ ЖЕ ДОМА, НАМ ИХ УЖЕ СКЛАДЫВАТЬ НЕКУДА, ОСТАНОВИСЬ Вы НЕ ОРИ НА МЕНЯ Мудак ТЫ ПЕРВЫЙ НАЧАЛ НА МЕНЯ ОРАТЬ Вы Они все мне очень-очень нравятся… Мудак Россия, нет. Мы не можем тратить столько денег только на нижнее бельё. Вы Оно красивое. Мудак Ты красивый и без него, если ты понимаешь, о чём я ;) Вы Я правда хочу их купить. Мудак Про прошлые двенадцать комплектов ты говорил так же. И до них тоже. И не заходи в секс-шоп, молю тебя, нам не нужно больше резиновых членов. Если у тебя появиться навязчивое желание снова их купить, вспомни, что у тебя есть мой настоящий член, и он, смею полагать, гораздо лучше каких бы то ни было искусственных. Вы Я всё ещё в отделе с бельём, и я всё ещё не могу выбрать хотя бы восемь из девяти. Мудак … Россия, у нас их и так много. Только не говори, что твоей целью является купить по комплекту на каждый день в году. Вы Они тебе понравятся. Мудак Я на это не поведусь… Вы Очень понравятся. Мудак Что случиться, если ты купишь их хотя бы на два комплекта меньше? Вы Я расстроюсь… Мудак Блядь. Ладно, чёрт с тобой, бери все. Вы Спасибо, папочка, я в долгу не останусь~ Мудак Ещё бы ты когда-то оставался. Вы Не злись, котик, тебе понравится~ Мудак …        Вы Я зашёл в секс-шоп… Мудак Я же просил этого не делать! Вы <прикреплено изображение> Мудак О. О-о-о.. Вы Мне всё ещё не стоило заходить туда, папочка?) Мудак Это… Ты просто обязан купить эту штуку. Я не знаю, как ты вообще умудрился сфоткать себя в такой позе, но эта хрень, которая у тебя в жопе, нам определённо пригодиться в хозяйстве… Вы <прикреплено изображение> Мудак Твою мать. Вы Что насчёт этой штучки? Она нам тоже пригодится?) Мудак Спасибо, из-за тебя я пролил свой кофе. Как ты вообще умудрился протащить всё это в примерочную? Вы Секрет фирмы, но я ничего не крал) Так что насчёт второй милой игрушки? Она ещё и вибрирует, папочка~ Представь, как я думаю о тебе сейчас, прижимаясь к холодной поверхности зеркала, и ласкаю себя… Мудак Живо домой, гавнюк малолетний Выдеру, стоять не сможешь. Вы Кажется, я хотел зайти ещё в другой привлекательный отдел… Мудак Россия. Вы Там была такая симпатичная анальная пробочка с серпом и молотом… Мудак Россия! Вы И, кажется, ещё необычный резиновый член… Мудак РОССИЯ <Контакт «Малыш» вышел из сети> Мудак Ну держись у меня, говнюк малолетний, вернёшься, вставлю по первое число.              — Ну и стоило оно того? — спрашивает Союз. Россия в новом комплекте нижнего белья — на этот раз синие стринги и колготки в крупную сетку, сидит у Союза на коленях и активно ластится, заглаживая свою вину по поводу очередной траты крупной суммы.       И как только он из железного правителя, который когда-то контролировал в Европе каждый чих, теперь превратился в маленького вредного транжиру, желающего купить и притащить в их квартиру всё, что только не прибито к полкам магазинов?       — А тебе что, не нравится? — мурлычет Россия, парируя. Союз только вздыхает и сдаётся.       В конце концов, мять бёдра России в этих новых колготках стало его новым фетишем. Но денег всё равно стоило тратить поменьше.       Россия хнычет, когда Союз укладывает свою компенсацию за расставание с деньгами на спину, и внимательно рассматривает, разводя ноги в стороны. Сетка колготок была достаточно крупной, а ниточка стринг достаточно тонкой, чтобы Союзу было отлично видно, как Россия замечательно растрахан после вчерашней ночи. Он тискает бёдра России в руках, и ему безумно нравится, как они лежат в его ладонях.       Он разводит ягодицы в стороны и приставляет к ним малиновую головку своего члена. Россия хнычет, чуть дёргается, подаваясь в интересном направлении, но Союз не даёт насадиться, он держит его крепко.       — Папочка, — просит Россия, и Союз почти поддаётся его умоляющему взгляду, но у него сегодня другие планы, он хочет наказать гадёныша, постоянно транжирящего их средства.       Союз толкается одной головкой, наблюдая, как она медленно входит, а у России расширяются зрачки, словно он обкурился, и он просто потрясающе хнычет-стонет-всхлипывает, настолько потрясающе, что у Союза член дёргается, и он вынужден пережать его основание одной рукой, второй продолжая придерживать Россию.       И Россия этим, конечно, пользуется, маленький соблазнительный гад.       — Мало, папочка, — протяжно стонет он и насаживается аж до середины. Союз охает, и тут же выходит до конца. Россия хнычет. — Па-апочка!..       — Не папочкай мне тут. Ты наказан, — хмыкает Союз и вновь толкается одной лишь головкой. Россия, этот маленький манипулятор, слезливо шмыгает, но Союз не ведётся.       Через полчаса подобной пытки по щекам России текут слёзы удовольствия, и Союз видит, насколько он возбуждён.       Настолько, чтобы согласиться сейчас на что угодно.       — Ты покупаешь не больше одного комплекта нижнего белья в неделю, — хмыкает Союз на просьбы России сделать с ним уже хоть что-нибудь.       — Хорошо! Только тра-а… А, — у России закатываются глаза, когда Союз входит в него резко, глубоко и до конца.       Эта ночь определённо будет долгой.        Вы Пап Мудак М? Вы Я тут зашёл в один магазин… Мудак Нет. Вы Ну па-ап. Мудак Нет. Вы Пожалуйста-а, па-а-ап. Он новый, я ещё в нём ничего не видел. Мудак Вот зарабатывать начнёшь нормально, тогда и пожалуйста. А пока нет, мой кошелёк не выдерживает твоих многочисленных трат. Вы Мне хочется плакать. Мудак Пятый раз я на это не поведусь, будь уверен. Вы <прикреплено изображение> Мудак Чёрт, прекрати плакать. Было бы из-за чего вообще… Вы … Мудак У нас не так много денег: ( Вы … Мудак Россия, прекрати меня игнорировать. Вы … Мудак Ну Россия Вы … Мудак Ну прекрати, малыш. Тебе ничего не нужно в этом магазине. Вы … Мудак Ладно! Ладно! Если ты купишь больше, чем можешь себе позволить, пеняй на себя! Вы Я великая Империя. Кто ты такой, чтобы указывать мне, смиренный раб? Мудак Россия, еп твою мать, только попробуй оставить там больше десяти тысяч. Я не знаю, что с тобой сделаю, мелкий гадёныш. Вы А што ты мне сделаешь, я в другом городе Мудак … Вы Спасибо, папочка, я принял твою угрозу к сведению) Мудак Только попробуй ослушаться, и твоя жопа почувствует на себе все опасные последствия. <контакт «Малыш» вышел из сети> Мудак Вот же нехорошее существо ты, Роська              Россия думает, их отношения наладились. Союз всё ещё иногда вздрагивает, когда Россия обнимает его со спины, сам Россия ещё не до конца привык рассказывать о своих проблемах кому-то, кто старше по положению и может о нём позаботиться, но в целом они оба чувствуют то самое облегчение, которое появляется всегда после тяжёлых разговоров, когда над головой перестают нависать невидимые тучи непредвиденной ссоры.       Не то чтобы их прошлый разговор был особо серьёзным, но он всё же что-то поменял, и они оба решили, что это были перемены в лучшую сторону.       — Ты идёшь спать, или мне стоит переселяться в твой кабинет? — спрашивает Россия, осторожно погладив сидящего в кресле отца по плечам.       — М-м, — невнятно ответил Союз, не отрывая серьёзного взгляда от документов. — Пять минут.       — Знаю я твои пять минут, — Россия вздохнул и отошёл к окну. Он отодинул шторы на маленькую щёлочку, и уставился в окно. — Пап.       — Ты старше меня минимум в четыре раза, тебя не смущает называть меня папой? — рассеянно хмыкает Союз.       — А ты не хочешь, чтобы я тебя так называл? — странным голосом спрашивает Россия. Союз поднимает взгляд на его спину — он всё ещё смотрит в окно.       — Зависит от того, хочешь ли ты сам так меня называть, — Союз откладывает бумаги в сторону, встаёт со своего кресла, подходит к России и осторожно обнимает его, кладя руку на живот. — Что там? — спрашивает он тихо, и замирает.       В свете фонаря сквозь тёмную ночь кружит крупными хлопьями снег.       — Красиво, правда? — шепчет Россия.       — Да, — соглашается Союз. Он не может оторвать взгляда от их счастливых отражений в окне. Счастливо выдыхая, он прижимается носом к макушке России и обнимает крепче. — Очень красиво.        Мудак Если ты купишь ещё один комплект белья, я обещаю, что отомщу. Вы И как же, интересно? Накажешь? ~ Мудак Я куплю огромного плюшевого розового медведя. Вы … Зачем? Мудак Буду тебя на нём трахать. Вы Ты долбаный извращенец, не смей! Мудак Ха-ха, я как раз рядом с нужным магазином. Кстати, может купить тебе плюшевый член, раз тебя искусственные больше моего устраивают? Вы Если ты его купишь Мудак То что? Вы Я очень обижусь. Мудак Я всё равно куплю этого плюшевого медведя. Вы ПАПА НЕТ Мудак ПАПА ДА Вы Я пошёл опустошать секс-шоп. Мудак Ты и так находишься в процессе опустошения. Бедные продавцы. Вы Слушай, я тут нашёл вибратор… В виде розового медведя. Мудак РОССИЯ НЕТ Вы РОССИЯ ДА