Твоя любовь — это так красиво

Арсений с шумом вдыхает морозный воздух и кутается в длинное чёрное пальто. Поправляет серую твидовую кепку на голове и на мгновение воображает себя одним из «Острых козырьков». Слишком холодно. Ноябрь ведёт себя как февраль. Ветер иголками пробирается под элегантный кашемировый шарф. Лёд повсюду, забрался даже в сердце. Никакая одежда здесь не спасёт. Английский дизайнер явно не рассчитывал, что в его коллекции будут щеголять модники из России. Клетчатым подкладом принято щеголять, распахивая полы в лондонском Гайд-парке. Увы, в этом романе всё не так. Арсений всего лишь вышел из служебного входа электротеатра «Станиславский» в Москве. Никто не встречает: восторженные толпы фанаток схлынули час назад, когда новый исполнитель главной роли уселся в серебристый Lamborghini и умчал в закат. Арсений не завидует. Просто чёрная кошка скребёт по ранам души. Попов курит ужасно горький "Winston" почти до фильтра, чтобы согреть хотя бы руки. Сибирская закалка ушла лесом вместе с модными дырявыми джинсами. Арсений глухо кашляет. Прячет нос в шарфе. Чувствует фантомный хлопок по спине между лопаток. Почти слышит ласковый голос, свистящий на ухо: «Дурила ты моя». Трясёт головой, чтобы прогнать галлюцинацию. Может, не так уж неправ креативный продюсер, когда советует Арсению попить таблетки. Пальцы массируют виски в зверском напряжении. Не помогает. От частого дыхания очки запотели и покрылись инеем. Пора возвращаться туда, где никто не ждёт. Засмотренный до цитирования наизусть ситком, кусок вчерашней пиццы с ананасами и горячий душ — вот компания на вечер. Резиновый друг точно не пригодится: нет настроения уже месяц. Может быть, ещё бокал игристого скрасит тягучий сон. Сон, в котором яркие зелёные глаза будут смотреть с таким искренним восхищением. Сон, в котором пухлые искусанные губы будут шептать пошлости. Сон, в котором длинные пальцы с тонной колец огладят его ключицы и скользнут вниз под рубашку. Слабость. Опять. Арсений сжал зубы. Разочарование в себе? Да, он привык. Привык не доверять, не впускать, не привязываться. Не любить. Не позволять любить. Арсений сросся с этим колким «не» слишком давно, ещё когда обивал пороги театральных институтов. Приходилось быть жёстким, чтобы выжить. Так Попов дотерпел до 33 лет. А потом в их театр и в его жизнь вихрем ворвался он. Молодой сценарист, победитель какого-то там престижного конкурса, парень с обложки GQ — Антон Шастун. Арсений помнит, как художественный руководитель поначалу морщил нос от громкости, которую нёс за собой юнец. Потом восхищался его видением сценария и прощал. Прощал всё. Юнца боготворил режиссёр-постановщик. На юнца смотрели с придыханием приходящие студентки. Юнцом умилялись гардеробщицы и уборщицы — святые женщины кормили его домашними пирожками. Юнца любили все. Кроме Арсения. Арсений им дышал. Антон Шастун в электротеатре стал синонимом солнца. Его безумно зелёные глаза восторженно смотрели на мир из-под пушистой кудрявой чёлки. Антон занимал собой всё пространство, даже если молчал в уголке. Ему достаточно было бросить пару пошлых тинейджерских шуток, чтобы хихикнули все. Антон жил так, словно каждый день — это банковский счёт, который нужно потратить за 24 часа. Он смеялся в полную громкость, вбрасывал безумные идеи по ходу репетиций и жестикулировал не хуже итальянцев (если бы итальянцы жили в Воронеже). Антон жил смело и ярко. В отличии от Арсения. Арсений боялся нарушать привычный распорядок. Боялся выходить за рамки драматических ролей, хотя его регулярно приглашали в комедии. Боялся впускать в свою душу незнакомцев, но отчаянно желал любви. Сам себе противоречил. Искал душевного тепла, но в ответ обдавал всех холодом. Арсений прошёл пять стадий зависимости от Антона удивительно быстро. Как будто сыграл пять спектаклей — в сезон это дневная норма. Путь от нелепого диалога за кулисами до неловкого свидания в Москва-Сити промчался за каких-то пять недель.

***

Отрицание. — Я Антон, пишу сценарии на новый сезон. — А я Арсений, не люблю случайные рифмы и предпочитаю классическую драму. В голове стучит: держись подальше от этих глаз. Утонешь. Гнев. — Сеня, если ты не прекратишь так злобно сверкать глазами, читку сценария придётся перенести. — Какой я тебе, к чертовой бабушке, Сеня? Сердце пылает яростью. Что о себе возомнил этот юнец? Торг. — Разрешите пригласить вас на поэтический вечер, Арсений Сергеевич? — С вами? Даже на девятый круг ада не спущусь. — Ну и козёл! Сеня, козёл, лох. У юнца есть талант к словесному мастерству. Депрессия. — Слышал, что ты пригласил ту милую студентку на поэтический вечер. — Ну ты же не согласился, Сень. Чего билетам пропадать? — Быстро же нашлась мне замена. От удара кулаком по столу страдают ногти. Любовь — это пилить ногти, а не его. Его... Приплыли. Принятие. — Ты видел когда-нибудь Москву с высоты 327 метров? — Сеня, ты что, купил квадрокоптер? — Вопросом на вопрос отвечать нельзя! — Арс, я высоты боюсь. — Пойду первым — ведь я уже пожил. Юнец заставляет выйти из зоны комфорта. Арсению это нравится.

Твоя любовь подавала руки, чтобы залечивать ими раны.

***

Попов добирается до дома на автопилоте, не замечая пробки и светофоры. Машина мягко заезжает на крытую парковку. Арс благодарит судьбу (и немножко себя) за удачный рекламный контракт. Он купил квартиру в модном жилом комплексе даже не за МКАДом. Метро близко, район тихий, через дорогу парк. Закрыл ипотеку всего за год. По нынешним временам это редкость. То ли уши от мороза взвинтились до кошачьего уровня чувствительностью, то ли он сошёл с ума. Все привычные звуки стали громче и ярче. Как будто кто-то выкрутил умную колонку на максимум. Минорно скрипят двери. Металлом звенят ключи. Океаном плещется горячая вода в ванной. Квартира уже не пустая, но пустынная. Как и его душа драматического нарцисса.

Твоя любовь издавала звуки, похожие на шум океана. Твоя любовь подавала руки, чтобы залечивать ими раны.

Любимый «Эрл Грей» не согревает. Снова не удалось выдать себя за англичанина. Засохшая пицца потеряла вкус ещё утром. Усталость проникла в самые мелкие капилляры и стала его частью. Чудовищно. Как он скатился по этой ментальной лестнице даже не на первый этаж, а в подвал? Арсения там заперли и не выпускают. Служба спасения, где же вы? Ключи подбросили Шастуну в почтовый ящик. Никто же не знает, что Антон принимает письма и счета только по электронке. Заставка на экране вызывает улыбку. Арсений знает наизусть танец с зонтиками у фонтана и мечтает, чтобы хоть кто-то смотрел на него так же, как Чендлер на Монику. Только вот судя по удачливости Попова, его судьба перекликается с синьором Триббиани. С актерской карьерой всё в порядке, а в любви — полная ДЖО. Бесконечные перепалки Росса и Рейчел отвлекают от колючек одиночества. Прости, Гантер, тебе ничего не светит. Арсений вдруг видит руки в браслетах на своих плечах. Металл быстро согревался об их взаимные искры. Вспоминает смех, заливающий комнату, как летний рассвет. Зажмуривается. Картинки бессердечно плывут. Вот утренний кофе в постель разлился по свежей простыне пятном Роршаха. Вот на тонком пальце застряло очередное кольцо — пришлось в полночь просить у соседей лобзик. Вот глаза напротив смотрят так ласково, что переглядки Чендлера и Моники меркнут. Смех с экрана возвращает в реальность и забирает воздух. Дышать, срочно нужно дышать! Фантомная боль пронзает сердце. Четыре камеры заходятся в приступе аритмии. Левая рука тянется к телефону. Пальцы наизусть помнят все цифры — будто азбуку Морзе выстукивают в крике о спасении. Арсений долго мечтал о рисунке ключа, но с ним рядом всё это время был самый настоящий ключ от сокровищницы. А он не понял. Потерял. Испугался. Вернулся к стадии отрицания. Шагнул в депрессию. Осталось прыгнуть в пропасть принятия — в надежде, что любимые руки подхватят. Вместе падать не страшно. — Привет. Спишь? — выдавливает Арсений после нескольких секунд молчания. — Нет. — Не видел тебя на вечернем спектакле. Заболел? — Сценарий не мой, ты не в главной роли. Зачем смотреть? Низкий голос Антона успокаивает вибрациями тепла. Арсений жмёт телефон к уху сильнее — думает, что так станет ближе. Тишина по обе стороны звонка. Тёплая нить душевной связи тоненько трепещет. Здесь кое-что покрепче соулмейтов: здесь бесконечная цепная реакция. Вмешаешься — погибнешь. Остановишься — погибнешь. Соединишь две непохожие части — спасёшься. — Заполни мою пустоту, прошу тебя, — хрипит Арсений, пока сердце пляшет румбу, чтобы не умереть. — Месяц назад ты говорил иначе, — хмыкает Антон. Арсений представляет, как он ерошит кудрявую чёлку и прищуривает один глаз. Красиво. — Я кое-что понял. Твоя любовь сделала мой мир... красивым. Попов считает себя сопливой девчонкой, влюбившейся в знаменитость с экрана. Шастун никогда не расскажет ему, что сопливая девчонка на самом деле он. Это Шастун следил за карьерой Попова и таскался по театрам, но не решался хоть раз подарить букет после спектакля. Это Шастун посещал богемные тусовки, чтобы украдкой наблюдать за высоким брюнетом в центре вселенского внимания. Это Шастун продавал свои нетривиальные сценарии в надежде, что его заметит северная звезда с глазами цвета самого синего льда. И сейчас Шастун молчит. Дышит в трубку часто. Запускает длинные пальцы в растрепанные кудри. Одуванчиковость ему к лицу. — Я сейчас приеду, — выпаливает Антон и завершает разговор. Антон уже бросался в омут с головой и задохнулся. Было больно. Может, теперь они с Арсением прыгнут вместе, чтобы взлететь?

Твоя любовь подпускала близко. Прощала крики, по нервам била. Прощала боль, признавала риски. Твоя любовь во мне всё мирила. Твоя любовь прикасаясь к телу. Меняла временно запах кожи. Твоя любовь становилась целым из двух частей, что так не похожи.