Ше́лковые простыни.

      Саша задирает голову вверх и шумно вздыхает, сохраняя грань между вздохом и стоном. С трудом, однако сохраняет, лишь бы не разбудить того, кто по идее должен спать в соседней комнате, того, кто сейчас виновен в состоянии Романова.       Очередной влажный сон с наставником прямо в день его приезда играет злую шутку, и Саша правда надеялся, что подобные сны его покинут, как только окончится этот чертов пубертат, который, почему-то, у городов тоже присутствует, однако греховные фантазии с-       — Михаил Юрьевич..       Да, именно с ним. В общем, они не прекратились.       Александр шире разводит ноги, подобно куртизанке какой-то, слегка приподнимается, машинально, ускоряя собственный темп, двигая рукой поверх своего члена, зажмуриваясь, пока в голове мелькали мысли совершенно разного характера.       Другая рука с груди следом перешла вниз, плавно скользя по нежной коже Романова, от чего тот мелко дрожит и все́-таки срывается на тихий стон, представляя, что это вовсе не он с собой делает, а-       — Миша…       Именно.              Два свободных пальца кружат у входа, слегка проталкиваются внутрь, отчего на уголках глаз юноши появляются едва заметные сле́зы, которые тот сразу же смаргивает, делая новый глубокий вдох, сглатывая вязкую слюну.       Как постыдно, заниматься рукоблудием, воображая на месте своих рук — руки наставника и некогда учителя, пока он находится за стенкой.       Саше должно быть стыдно. И так и есть, ему стыдно. Очень. Но сейчас это немножко не то, о че́м думает этот парень. Сейчас он думает о том, как Михаил Московский шепчет ему что-то на ухо, лаская в самых интимных местах, растягивая жаркие стенки, поглаживая их, чуть надавливая.       Некогда холодные белые простыни приняли жар Сашиного тела и стали походить на пустынные пески Сахары по степени раскале́нности. Ранее они были старательно аккуратно заправлены служанками, сейчас же все помялись, в некоторых местах даже по воле случая скомкались, и вылезли из-под матраса.       Романов уже не старался сдерживаться, во всю произнося имя Московского, не превышая, разумеется, тональности ше́пота.       В такие моменты, когда находишься на пике, в голову лезут совершенно дурацкие мысли о том, как умершие родственники смотрят на Александра с небес или о том, как Михаил Юрьевич стоит за дверью и все́ слышит или минимум о том, что Саша подобными выходками оттеняет светлый образ наставника.       Однако эти размышления прерывает удачно найденная точка ловкими юношескими пальцами с новыми фантазиями о Московском в подарок.       Саша в последний раз жмурит глаза, задирает голову и неприлично стонет, изгибаясь, комкая простыни хуже некуда и изливается на собственный живот, случайно пачкая и постельное белье вдобавок.       Теперь вместо ше́пота по комнате раздае́тся лишь частое и глубокое дыхание, виски пульсируют, а перед глазами дымка, внизу живота приятное и тянущее облегчение на пару с расслабленностью.       Романов с тихим и слегка пошлым хлюпаньем вытаскивает из своего нутра пальцы, оглаживая собственную талию.       Он приподнимается на локтях, осматривает самого себя и смотрит на часы.       2:34.