То, что ты высокомерно зовёшь бюрократией

Как же наваливается усталость в конце дня! Кажется, в день в Краснодреве уместилось несколько маленьких простых жизней: знакомства, допросы, споры, неудачи и даже одна битва. После встречи с тремя элементалями, с ожогом на полспины и на полхвоста Альмагест уже чувствует себя призраком среди живых. Когда приходит обещанная стража, даже нет сил рассказывать им о случившемся: он сидит на ступеньках крыльца, бездумно смотрит под ноги. Чего не скажешь о Сэме: кажется, нежданная битва разбудила его после скучного дня. Он охотно рассказывает страже о судьбе старого кукольника и трех его творений, а в конце объявляет: — А вы не знаете, где найти спадара Льва… Вот как? Тогда и нам стоит наведаться в «Истории». Альм, Пушок, пойдёмте. Избалованная, похороненная и презираемая часть скулит внутри: а давайте не пойдём. А давайте я посплю прямо тут. А давайте закончим этот бесконечный день… но Альм уже не слушает этот жалкий внутренний голос: он отбросил эту слабую часть себя уже давно. — А зачем тебе этот Лев? — все же спрашивает Альм по дороге. — Он же просто местный… чиновник? Не помню, как он представился. — Не так важно, кем он представился… Сэм не договаривает, потому что не заканчиваются события в этот долгий день. С крыши падает одна из кукол-воришек: искаженная, неподвижная, бездушная. Словом, оставшуюся дорогу Альм идет как в тумане, молча следует за высокой фигурой с енотом на плече. *** Не хотелось бы признавать, но Альм опасается Льва. Хотя этот эльф ничего примечательного не сделал, хотя все препятствия с его стороны — это лишь препирательства с Сэмом, а все равно нет желания находиться с ним долго. Он похож на злого советника из сказки — темная фигура в золотых одеждах, с неестественно прямой спиной, с нечитаемым лицом… как будто тень из того прошлого, в котором складываются сказки. Но Сэма чем-то интересует этот «бюрократ» и «кабинетная крыса». Что-то он почувствовал в обременительном присутствии, что-то труднообъяснимое кроется в постаревшем лице — а старший экзорцист редко ошибается в своих подозрениях. Поэтому он является на террасе кофейни как есть — после боя, растрепанный, с копотью на лице и хлопьями пепла в волосах — без спроса подсаживается ко Льву, болтает с подоспевшей официанткой легко и улыбчиво. Альм садится в тени, и молча ждет свой сок, и просто надеется, что это неловкое прощание скоро закончится. Сэм с удовольствием рассказывает недавние события: ах, я обещал вам принести кукол на суд; но одну пришлось изгнать, одна уничтожена, а третья потерялась. И мы сломали магический кристалл и три склянки, которые вы обещали вернуть владельцам. Тысяча извинений, и можете вычесть это из вознаграждения гильдии. Но украшения Радзима мы вернули — Пушок, покажи. Смотрите, какая красота могла пропасть. Да, и кстати, когда мы получим плату за свою работу? Сейчас Лев не злится и не препирается, отвечает односложно и почти не задаёт вопросов, как было утром — наверное, по-своему устал, может, не просто так он выглядит старым. Альму кажется, что чиновник неотрывно смотрит на него, с унизительной жалостью считает новые прорехи на рясе и царапины на лице — но это лишь предположение, проявление нервозности. Когда Сэм уходит с террасы в кофейню, без звука его голоса тишина кажется оглушающей. И тогда Лев впервые за день напрямую обращается к Альму — он даже откладывает свою книгу с загадочной надписью «Дзікунка» на обложке, и складывает руки ладонь на ладонь, будто терпеливый судья в ожидании аргументов защиты. — Молодой ученик, трудно не заметить, что вы не довольны обстоятельствами своей жизни. Само обращение неприятно Альму, хотя ничего унизительного формально не сказано: тритон и правда молодой по меркам морских существ, и правда приходится Сэму учеником. Но почему нельзя просто обратиться по имени? Мир полон молодыми учениками, а Альм есть только один! — Я не знаю, что предшествовало вашему появлению в Краснодреве, однако ваше поведение слишком красноречиво, — произносит Лев совершенно по-новому: излишне раздельно, излишне мягко, словно обращается к запуганной жертве. — М-мое поведение? — огорошенно спрашивает Альм, и поднимает глаза на нежеланного собеседника. Все время в Краснодреве его раздражало, что на него никто не обращает внимания; но когда ему сказали больше пары фраз, это кажется излишним, неожиданным. Глаза Льва едва ли находятся выше его — но сам он ощущается выше, со всей этой его холодной благожелательностью, и точеным, будто из темного дерева лицом, и жемчужными нитями в волосах. — Трудно не заметить, что вам здесь многое не нравится. Вы кривитесь в присутствии жрецов, вас отталкивают религиозные символы, и нахождение вне морских глубин вы переносите не слишком хорошо. Это слишком прямолинейно, это подозрительно и даже не вполне уместно. Альм хочет возразить, но что сказать? Его история сложна и запутанна, ее нельзя просто рассказать в паре предложений едва знакомому эльфу. — А вам с чего волноваться? — недовольно бурчит в ответ. Лев чуть склоняет голову, словно признаёт этот вопрос резонным, и снисходит к довольно пространному ответу: — В юридической практике мне приходилось работать в сфере гражданского права — к нему относятся разводы, опека, наследство — все, где замешаны вопросы родства и отношений. Справедливости требовало внушительное количество существ. Знать и горожане, воины и ремесленники, подростки и взрослые. В счастливые времена у них могут быть разные истории, разные характеры, разные мировоззрения. Это всё легко исчезает — когда приходит несправедливость, все существа ломаются и становятся воплощением жертвы — они становятся очень похожи друг на друга. — Я не жертва, — говорит Альм не совсем уверенно. — Что вы, как вы можете быть жертвой, — соглашается Лев. — Будет чудесно, если мои предположения насчет вас окажутся ложными. Но одно ваше присутствие напоминает мне о тех бесчисленных жертвах обстоятельств. Он ненадолго замолкает, подбирая слова или ожидая ответа. Альму нечего ответить — что на такое надо отвечать? — Я чувствую необходимость напомнить, что вам не нужно быть бродячим экзорцистом, или навязанным учеником, или инструментом авторитарного бога. Кому как не вам должно быть очевидно, что рабские существа лишены не только права на счастье, но и собственной воли. И все же, если ваша свобода покажется неполной и вам понадобится помощь, знайте, что в моих силах ее предоставить. Слово «свобода» царапает Альма, будоражит и манит. Как будто Лев вкладывает другой смысл — не свободу ходить по свету, куда гильдия пошлет и где объявится опасность, а какую-то другую, труднообъяснимую и неуловимую. Смотреть в глаза Льву довольно тяжело, у него нечитаемый, неподвижный взгляд, словно змея смотрит на кролика — если существуют змеи с чёрными глазами. Альм смотрит на его висок, на жемчужные серьги, на высокий, застёгнутый на мелкие пуговицы ворот кафтана. Но Альм уже знает ответ, и готов озвучить: — Спасибо за заботу, конечно, но я не считаю себя жертвой обстоятельств. И спокойная жизнь под законами местного землевладельца меня не интересует. И судить мне некого… Эти слова вселяют уверенность; Альм находит силы встретиться со Львом взглядом, продолжает: — Да, в ваших речах свобода звучит как высшее благо, но меня правда… устраивает моя жизнь? Это звучит как вопрос, но именно сейчас внутри кофейни Сэм легкомысленно смеётся, и официантка у прилавка смеётся с ним. Альм видит его в профиль — самоуверенный, наглый, но совершенно не опасный; его наставник, надёжный и достойный доверия. — О некоторых своих выборах я могу пожалеть, но это уже не ваша печаль, спадар Лев. Лев смотрит на Альма с некоторой усталостью, будто тот запутался в показаниях. Наконец, он говорит: — Я знал, что вы предпочтете не менять сложившийся вокруг вас порядок вещей. Прискорбно видеть, как талант по собственной упрямости оказывается зарыт в землю и забыт в неизвестности. Вот это зря; Альм вспыхивает жаркой яростью, жар бросается ему в лицо, как будто он теплокровный — он даже вскакивает со своего места, едва не перевернув изящные чашечки и не перевернув собственный стул, и кричит: — Слышь ты! Это слишком громко, и даже Пушок просыпается и непонимающе смотрит со своего тёплого места. — «Прискорбно»? А не боишься как говорить с морским существом? Да одно мое слово стоит ста эльфийских, гномских и человеческих, независимо от их заслуг! — Ваше слово исполнено властью, — соглашается Лев так устало, будто Альм дал неполный ответ на экзамене. — Но как вы воспользуетесь этим словом против меня? И действительно, как? Позовёт высшего жреца, пожалуется «этот эльф усомнился в моей ценности!» Альм стушевался, продолжил уже спокойнее: — Я имел в виду… спадар Лев, не слишком ли вы много делаете выводов? Я в ваших глазах что, беспомощная жертва? Мне казалось, есть дела поважнее меня… Лев ничего не отвечает, смотрит Альму повыше плеча — за его спиной вырастает Сэм; видимо, услышал шум и пришёл разобраться: — Спадар Лев, с какой стати вы пристаете к моему напарнику? Если у вас есть претензии об исходе сегодняшнего дела, то направляйте их мне. Конечно, Сэм говорит громче, говорит уверенней, для Льва его слова будут иметь больший вес. Это должно быть не так, Альм бы справился и сам, и он в ярости кричит уже на наставника: — Сильвер, чтоб тебя! Я не договорил! Не лезь! Сэм замолкает несколько растерянно, а Лев… продолжает смотреть на Сэма, как будто он более приоритетная цель, как будто что бы он ни сказал, теперь это будет важнее слов Альма. — У меня нет претензий, спадар Самриэль. Что касается недоразумения, я думаю, с вашим появлением оно исчерпало само себя. Если прозвучавшие слова задели вас, молодой ученик, то приношу извинения. — Может, лучше принесёте искренние извинения? — требует Сэм. На это Лев изображает какое-то подобие улыбки: — К сожалению, это невозможно. За сегодня вы уже три раза повторили, что я лишён души, чувств, сердца и прочих эмоциональных атрибутов. А где нет чувств, не может быть и искренности. Скоро он уходит; он оставляет на столе пять золотых монет — при том, что за все заказанное не наберется и одной. Сэм кривится, называя эти деньги «подачкой», и оставляет их как чаевые; Альм видит это как плату за молчание — и даже если бы лишние деньги ему пригодились, он не притрагивается к ним. Может, и зря — потому что оказалось, что награду за поимку кукол выдадут только после того, как «закончатся следственные действия» под надзором все того же Льва, и в тот вечер спят они в гильдийской общей комнате. А там и душно, и сквозняк; и на следующий день, сколько б Альм не плел заклинание лечения, все равно болят следы от ожогов, все равно отслаивается чешуя между повреждёнными тканями и здоровыми. Альм неумело зашивает многострадальную дорожную рясу, пока Сэм ходит по городу в поисках завтрака и мази для тонкой пересохшей чешуи. Конечно, в такой обстановке предложение Льва кажется привлекательнее — как он сказал? — «Вам не нужно вести эту непредсказуемую жизнь, вы не обязаны быть инструментом в руках божества…» Но Альм знает, что на такие предложения нельзя соглашаться. У него есть контракт, и цель, и собственные взгляды. Что бы не ждало впереди, он встретит это с Сэмом, и выстоит как есть, собственными силами — без чужого золота, привилегий и обещаний.