Убийство цветочной луны

      Их история любви началась глупее некуда. Манджиро Сано без капли угрызений совести облил Кин Куроку ледяной водой со школьной крыши. Облил совершенно случайно, в чём, конечно, один раз раскаялся, а после и вовсе позабыл об этой глупейшей ситуации. А вот она не забыла. Брошенное молодым человеком сухое «без обид» ни капли не успокоило бушующую злость и колющее чувство обиды. Позже она самолично отомстила, выливая в столовой на него липкую содовую, которую потом из-за чувства вины помогала вымывать в школьном туалете из его волос под громкие недовольства.       Тогда-то она и влюбилась. Хотя в эти золотистые волны и тёмные глаза трудно было не влюбиться. Наверное, их любовь можно смело обозначить понятием «Любовь с первого взгляда». Ведь лишь от его глаз внутри всё переворачивалось и, честно, хотелось ещё раз облить харизматичного парня чем-то, лишь бы снова пересечься. А ему хотелось снова быть облитым, ведь тот смех и цветочный запах её кондиционера для белья чересчур сильно засел в голове, заставляя сердце биться быстрее.       Манджиро долгое время не понимал, почему ему так спокойно при виде неё; почему так нравится смотреть на эту причудливую улыбку; почему так хочется смущать её столь длительным зрительным контактом, когда он не может оторвать своих глаз от этого миловидного лица. Время, проведенное вместе с Кин, — самое запоминающееся. Почему-то, после каждой прогулки, он прокручивал в голове все её жесты и начинал выдумывать планы для следующих встреч, чтобы после вспоминать её удивленное лицо, когда он шокирует вновь. Не мог представить того, что желание быть рядом с ней на самом деле называется любовью. Не мог и понять то, что тёмное начало затихает рядом с ней; рядом с Кин вообще не чувствовалась опасность от самого себя.       И тогда он, совершенно нахально, поцеловал впервые. Неуверенные и абсолютно неумелые действия губ перевернули его жизнь. Он никогда и не думал о том, что соприкосновение с чьим-то телом может так сильно влиять на его собственное. Он будто потерял себя на время, пока смотрел в зажмуренные глаза и чувствовал такие же скованные движения в ответ. Никогда не волнующийся Майки — заволновался и залился краской от ушей и до кончика носа, а ноги будто перестали чувствовать землю, наплевав на все законы притяжения. Ему нравилось чувствовать её дыхание на своем лице. Нравилось и накручивать на свои пальцы мягкие прядки, что она перевязывала резинками с бомбошками в два высоких хвостика. Ему всё в ней нравилось, а в особенности то, что с ней не чувствовалась боль в сердце.       А вот Кин тогда впервые в жизни почувствовала то, что в книжках описывают красивым словосочетанием «бабочки в животе». Вцепилась в его талию и ответила на поцелуй, жмуря свои горящие глаза. Так же глупо покраснела, но, в отличие от молодого человека, всё старалась это скрыть, чем только и смешила его до таких же бабочек в животе.       Тогда же из её уст вырвалось громкое: «Да как ты можешь смеяться после такого, ты ведь мне, между прочим, нравишься!» Кин совсем не хотела кричать на всю улицу о своих чувствах, что так сильно тревожили девичью душу. Выкрикнула и мигом закрыла свой рот вспотевшими от стресса руками. А он подошёл и вместо тысячи слов, что будто пропали из его головы, оторвал насильно её маленькие ладони, что прилепились к лицу будто суперклеем, и вновь поцеловал. Она первая призналась в том, чего он так яро старался избежать.       Майки поддался своему искушению — начал строить с ней отношения, которые не был уверен, что закончатся. Он постоянный — любит стабильность, что совершенно отсутствовала в жизни — и раз Курока ответила, значит, теперь точно не отвертится. А она и не хотела, ведь со временем перестала видеть свою жизнь без этого задорного голоса, что уже засел по самое не хочу.       Без разницы сколько пройдёт времени — для Манджиро девушка всегда будет открываться с каждым разом с новой стороны. Никогда он не устанет глазеть влюблённым взглядом на неё. Рядом с ней он начал чувствовать себя собой. Будто её цветочный запах тела был ингаляцией, а поцелуи — волшебным эликсиром. Мог дышать свободной грудью лишь рядом, не представляя, как до этого существовал без Кин.       Но в каждой сладкой сказке есть перелом, разгром, распад. Шиничиро скончался, оставляя многочисленное количество вопросов. Старший брат, что был всю жизнь рядом и так любимо рассказывал про байки и свои неудачи в отношениях — был отнят. Его не стало, а следом не стало и частички Манджиро. Вот и умер последний член семьи Сано, оставляя в наследство лишь его.       Тогда он в первый раз убил убийцу. Манджиро знал, что встретится вновь с чёрным импульсом, но не знал, что всё зайдёт настолько далеко. Голыми руками он забил такого же подростка, кого раньше мог назвать другом. Окрашенные в красный цвет ладони и белые глаза — было страшно смотреть на последствия того, что Сано сделал, совсем не контролируя себя. Она тоже пострадает — всего лишь вопрос времени.       Майки отпихнул Кин; оторвал от себя, вырывая её ногти, что так сильно вцепились в него. Отделил от себя свою вторую половину — за столь короткий срок они действительно стали чуть ли не одним целым. По простой причине — не хотел чувствовать совершенно ничего, но рядом с ней все ощущения всегда превышали норму; не хотел причинить зла, боясь того, что сдержаться просто не сможет. Один из двух, кто выставлял из сердца черный импульс, покинул игру. Осталась лишь Кин, перед которой всё так же подгибались ноги. И да, в этой схватке точно победит не она.       А Кин до жути всё прекрасно понимала, поэтому, когда тот единственный остался сидеть в моросящий дождь перед могильной плитой Сано-старшего, наклонила зонтик, закрывая любимого от мерзких капель. Она явилась сама, без приглашения, не желая бросать его на произвол судьбы в эту тяжёлую минуту.       Майки понял, кто это, ещё до того, как она наклонила зонтик. Её тихие шаги — узнаваемы из тысячи, а её недовольства о том, что он заболеет — слышны были даже для глухого. Она всегда заботилась о нём. От осознания того, что Кин не смирилась с тем, что он не может быть рядом, сжались кулаки, а после сбежала новая одинокая слеза, которую он сразу же проклял. Сама пришла — после всех тех слов, что он никак не мог удержать в своем поганом рту. Простила, не слыша извинений.

Слабый, слабый, слабый.

      Манджиро с детства не хотел показывать свою слабость. Но на самом деле был отчаянно слаб. Играя в театр одного актёра, где выступал сильным, порой он забывался. Забывал делиться с кем-то своими переживаниями и просить столь нужную поддержку. Кин сверлит его подрагивающие плечи и совершенно не знает, что делать. Впервые он перед ней не лучезарный и улыбчивый. Впервые ей так невозможно больно за близкого человека, что совсем не заслужил этого. Ей хочется обнять его, забирая весь груз на себя.       — Я чертовски слаб, — из носа вырывается дрожащий всхлип, когда он наконец-то находит в себе силы сказать что-то. Голос звучит резко в такой кромешной тишине, разбиваемой лишь каплями дождя. — Прости меня, я не должен был тебе всё это говорить.       — Зачем ты так? — Кин не сдерживается; не может больше стоять в стороне, когда он трясётся от холода на промозглой земле. Падает за его спину на колени и робко, словно Майки хрустальная ваза, обнимает со спины, кутая свой нос в родной затылок. Вдыхает запах и чувствует привычные импульсы удовлетворения, по которым она уже заскучала. Наверное, без него начиналась самая настоящая ломка. — Майки, ты самый сильный человек, которого я знаю.       От его слов и самомнения — больно. Сано даже сейчас, извиняясь, пытается выгнуться перед ней. Даже сейчас не забывает о её чувствах. Кин, если честно, никогда бы не подумала о том, что он считает себя слабым человеком. Ведь Манджиро никогда и не рассказывал ей о том, что лежало на душе. Даже про смерть младшей сестры он решил умолчать, отмахиваясь от этой неприятной темы. Сано просто решил отвечать ей, что всё прекрасно, улыбаться привычной улыбкой и идти дальше. Но сейчас… Сейчас, видимо, свалилось слишком многое на этого подростка. Настолько, что перед ней будет трудно притворяться.       Но ей не нужны извинения; не нужны и притворства. Нужен только он и больше никто в этом сером мире. На самом деле Кин должна слёзно просить прощения за свою глупость и чёртову невнимательность. Девичья голова придумывает самые отвратительные развития сюжета, где такой властный человек поддаётся тьме, что породили все потери. Ей нельзя допустить того, чтобы Майки погас. Курока ни за что не позволит ему уйти туда, откуда нет обратного билета. Мужская шершавая рука переплетает пальцы с нежной женской, сильно сжимая, будто проверяя: а не сон ли всё это? Её колени Сано подтягивает ближе к себе, стараясь полностью слиться с ней вновь. Её тепло — самое лучшее, что он сейчас может чувствовать.       — Шиничиро, Эма, дедушка, мама, — горестно перечисляет он тех, кого навсегда потерял, не имея возможности переместиться во времени и всех спасти, и кутается своим мокрым носом в кольцо из её рук. — Мне… Больно?       — Больно, — утверждает она, утирая на ощупь подушечкой пальца новую слезу, что стремится упасть с его лица. — Боль нельзя скрывать, слышишь? Прошу тебя, Майки, пожалуйста, не прячься за тьмой, как делают многие. Просто пообещай мне, что отныне я буду узнавать правду о твоём моральном состоянии, хорошо?       — Поклянись, что не оставишь меня, — просит Майки, игнорируя её.       Он не хочет отвечать согласием на то, в чём совершенно не уверен. Сано чувствует влияние своего второго эго, что было порождено именно большой любовью, поэтому он просто боится в один день отдаться ему, отключившись от внешнего мира и не имея ни единой возможности прекратить это. Но рождённое большой любовью потихоньку стихает именно рядом с ней, точно такой же большой любовью. Рядом с ней может забыться, наплевать на свои тёмные и страшные мысли, ведь Кин та, что озаряет всё это, становясь его персональным лучом. И Майки боится, что в один день лучик перестанет светить — совсем не важно, будет ли это его вина или же её собственное желание. Просто хочет растянуть своё спокойствие как можно дольше. Особенно осознание пришло после того, как он сам оттолкнул Куроку, сталкиваясь с реалиями холодной жизнь вновь.       Глупое обещание, которое никакой погоды не сделает. Майки знает, что настанет тот день, когда им придётся распрощаться навсегда. Чувствует, что именно он и будет причиной, потому что Бог знает, сколько её любовные пилюли смогут его спасать; сколько он ещё будет иметь наглости держать этот прекрасный цветок рядом с собой, внушая ей незримую опасность. Но почему-то чертовски хочется услышать именно от неё то, что сама Кин не бросит его на произвол судьбы. Закрепить известную данность более формально, уведомляя обе стороны. Эгоистично, правда? Но, наверное, разок можно опустить всё это, поддаваясь сладкой истоме в виде фиалкового аромата её волос.       Чувствуется внезапный холод, когда она расцепляет их руки и поднимается, продолжая удерживать розовый зонтик над его промокшей макушкой. Но не уходит, а лишь вцепляется в сырую ткань его капюшона и тянет вверх, прося Сано подняться с сырой земли. Он слушается, наконец-то поднимается на своих ногах, но повернуться к ней боится — слишком жалко выглядит, чтобы показываться любимой, да и чертовски стыдно после того, как он совершенно не по-мужски расплакался перед ней. Но Кин не устраивает это. Девушка оббегает его, становясь перед могильной плитой, загораживая весь обзор своей тонкой фигурой. Смотрит на него такими же слабыми — со стоящими в них слезами — глазами и разводит руки в стороны, безмолвно приглашая хозяина места в груди назад в свои покои. Майки сдаётся — не имеет больше сил на притворство и не может больше воротить перед ней нос — падает в столь желанные объятия, утыкаясь носом через её кофту в плечо и наконец-таки вдыхая тот чувственно-цветочный аромат полной грудью, постепенно задыхаясь. Хочется всегда держать её под боком.       — Я клянусь — не оставлю, — шепчет она, поглаживая дрожащую голову своего молодого человека, который совершенно не специально слишком сильно сжимает её талию, будто действительно боясь того, что она испарится. Но Кин вытерпит. На самом деле она готова вытерпеть и больше, лишь бы только он был счастлив; больше никогда не испытывал столь отвратительные чувства.       — Тогда и я клянусь, — всхлипывает Майки, когда слышит такой же разбитый голос. Ради неё он постарается, а она, совершенно того не понимая, поможет в столь нелёгкой задаче. Кин так трогательно и слепо подписала контракт, не ознакомившись с мелким шрифтом. — Я правда постараюсь.       Честно, теперь он сделает всё, лишь бы продолжать быть рядом с той, которая даже при таком его жалком виде продолжает чесать его за ухом, пуская по телу мурашки, вызванные совсем не холодом; продолжает так его любить. Даже после того, как он бросил её в немой попытке спасти. Она не знает полностью, на что идёт, но глупо соглашается, просто потому что любит. Смерть Шиничиро лишь сильнее усилила их узы и приблизила неизбежный исход для обоих. Теперь их сердца объединены невидимым красным канатом, который отнюдь не так просто будет разорвать.

***

      Говорят, что с годами человек расцветает, меняясь в лучшую сторону. Так вот, Кин проклинает каждого, кто так сказал. Иной раз Курока — отныне Сано — могла заглянуть в свои, некогда чисто-зелёные глаза, и усмехнуться своему же отражению. Из-за препаратов, что ей так насильно выписывали врач за врачом, они совсем потухли; огоньки не блестели, а ярко зелёный цвет превратился в болотный — совсем не примечательно для той, что занимала почётное место рядом с главой Бонтена. Подростковые светлые, выгорелые на солнышке, пряди — окрасились в тёмный, цвет ночного неба. Да и в длине изменились; не было больше тех причудливых хвостиков по бокам с резинками с бомбошками, что раньше она могла назвать своей самой парадной причёской. Не было и той глупой улыбки, когда девушка прикусывала своим неровным клыком часть нижней губы, смущаясь именно этого клыка и своих до жути странных зубов. Да, клыка, собственно, тоже не было — по собственному желанию она исправила его пару лет назад в стоматологической клинике. Единственное, что осталось от прежней улыбки — тёплое воспоминание с Манджиро, когда тот щекотал её за живот, заставляя показывать свои не самые ровные зубы, а после кричал ей прямо в лицо, что именно эти зубы самые любимые. Когда-то, может, и были любимыми.       Много воды и времени утекло с того заветного общения, что Кин всё ещё хранила под сердцем. А блестящее кольцо на худощавом пальце — ошейник. Дорогой, красивый, но самый настоящий ошейник, что надевали на собак при выгуле. Много раз Куроки старалась переубедить себя в том, что выйти замуж за Манджиро — самое лучшее, что может быть с ней. Точнее, поначалу всё так и было, ведь пара действительно любила друг друга. Причём самой чистой и светлой любовью, и она никогда бы не заикнулась про его статус в обществе, готовая быть с ним рядом даже под мостом в картонной коробке.       Всё было до сумбурности быстро, она бы даже сказала, что это было чересчур поспешно. Тогда Кин только успела сказать заветное «да», как на следующий же день стояла в белоснежном платье и расписывалась в документах дрожащей от эмоций рукой. Сейчас, наверное, она понимает, зачем он сделал это — до предложения они разругались, видимо, молодой человек посчитал, что она открестилась от той клятвы. Надумал себе глупость и сделал следом полнейшую глупость, которая повела за собой сотни таких же.       После свадьбы всё пошло наперекосяк. Создание Бонтена. Провалы и взлёты мужчины, что стремился подмять под себя всю Японию, восседая на троне из костей. Кин не узнавала его. Не могла принять то, что любимый человек — отныне муж — приходит домой в крови, но без единой ссадины, — и лишь костяшки сбиты в кровь. Кин думала, что эпоха с бандами подошла к концу; что он переболел этой навязчивой идеей. И, пожалуй, так сильно она ещё никогда не ошибалась.       Она много раз просила оставить эту затею и начать с чистого нуля вместе с ней. Но он был груб; отвратительно груб, открываясь наконец-то в своём самом страшном обличии, что она никогда не могла усмотреть в такой чистой душе Манджиро. Тогда Кин умоляла. Умоляла сменить политику своих действий, не желая больше смотреть новости, в которых всё чаще стали объявлять о смертях мирных граждан, которые были случайно закручены в это торнадо беспощадности. Она никогда не любила смерти, точно так же, как и он когда-то. Курока никогда не хотела того, чтобы Манджиро, что по-прежнему иногда ластился к её груди, упал в этот тихий ужас.       Как-то раз, после очередных упрашиваний, Сано сорвался в первый раз. В ту ночь перед ней был не Майки. Манджиро с побелевшими глазами сорвался на ней. Наверное, ей никогда не забыть тот животный страх и дрожащие ноги, что она впервые пыталась свести перед любимым мужчиной, который от этого лишь сильнее заводился, заламывая её конечности. Сано хватал её за — тогда ещё светлые — волосы, слыша отвратительные вопли и мольбы остановиться. Но он продолжал. Будто перед ним лежала не та Кин из детства, дающая одними своими зелёными глазами клятву. Очнулся он лишь тогда, когда она отключилась после очередного грубого шлепка по лицу. Очнулся и совсем не понял, почему самое драгоценное в его жизни такое побитое. А как понял, сразу же возненавидел себя, сидя напротив тела Кин, находящейся уже долгое время было без сознания. Мерзость от самого себя — давно забытое чувство. Манджиро думал, что она сдержит его, но ни черта не выходило. Затишье закончилось, возвращая его разум в привычное русло беспамятства.       Но она простила. Даже без извинений — простила. Все имеют право на одну ошибку, тем более если ошибается любимый человек. Наверное, у любимых гораздо больше одной ошибки в запасе. Кин вновь встречала с лучезарной улыбкой совсем не лучезарного парня. Манджиро стал избегать её, боясь вновь причинить колющую боль в районе сердца, о которой по сей день вспоминает и винит себя.       С каждым днём он всё тускнел. Сменил имидж, набил татуировку, о значении которой так решил и не рассказывать любимой. Сано заставил и её следом измениться, ведь чувствовал душащее чувство вины, когда видел её донельзя знакомую светлую макушку. Чёрный цвет никогда не напомнит о том, что было некогда белым. Всё меньше стал смотреть в такие любимые глаза, от которых раньше не мог оторваться, высматривая каждую крупинку её радужки. Майки начал бегать от неё, чтобы убежать от себя.       Курока пугалась. Боялась, что в итоге останется одна с этим идиотским кольцом на среднем пальце и пустотой в груди, что раньше занимал парниша по имени Майки. Пропало всё, о чём они клялись друг другу в тот дождливый вечер на кладбище. Он перестал делиться с ней новостями, совершенно всеми. Она даже готова была выслушать о том, как он отдал приказ — как в самых культовых фильмах про мафию — своим цепным псам, чтобы те убили пару-тройку человек. Но он молчал. А в девичьей голове образовывался самый разумный вывод: разлюбил. Разлюбил, а рядом держит лишь из-за стыда, боясь признаться в том, что самостоятельно хочет разорвать ту клятву.       Но Майки никогда не думал об этом. Не думал так же, как и о том, что его чёртова отстраненность ранит Кин. В один такой же скучный день, когда он опять вернулся специально поздно — всегда так поступал, чтобы смотреть на спящую на диване девушку, которая ждала его все это время, а после переносил на кровать, разглядывая столь умиротворенное сонное лицо, — Кин не спала. По ней было видно, что она буквально засыпала на ходу — слипшиеся глаза и мутный взгляд. Но она ждала его, чтобы наконец-то поговорить о самой страшной теме.       В тот день она не бросилась к нему на шею, как делала раньше, когда всё же удавалось дождаться. Она робко стояла в проходе, на приличном расстоянии, будто действительно боясь реакции на свои слова. Боялась того, что её тараканы в голове окажутся правы. Перебирая низ своего домашнего кардигана, она дрожащим голосом спросила: «Ты больше не любишь меня?». Тогда сердце Майки разбилось второй раз.       Нет, она чертовски ошибалась. Сано ни секунды не мог не думать о той, что дарила ему тепло в доме, от которого он с каждым днём всё больше изолировался. Начал лишь понимать одну простую истину: она не та, что сможет сдержать его от самого себя и он доставит ей одни неприятности. Но эгоистично продолжал удерживать поодаль себя, любуясь её ночным бурчанием, в котором часто можно было расслышать собственное имя. Она не та, что должна страдать из-за него, но и он не тот, который отпустит просто так. «Люблю» — слетало легко с губ, когда он наступал на неё. А он и вправду забыл, каково говорить эти трепетные слова именно Кин. Смотреть в тусклые глаза во мраке, которые тут же оживают; замечать немного покрасневшие щёки, словно они не супруги вовсе. Нет, он не простит себе, если сотворит с ней что-то.       Казалось, всё налажено. Но всегда есть это чёртово «но», которое портит всю сладкую картину. Майки изменился. Совершенно бесповоротно и дело совсем не в выжженных белёсых волосах. Спустя какое-то время он вновь сорвался, как цепная собака; вновь причинил боль той, которая задыхалась в слезах под ним, жмуря свои покрасневшие прекрасные глаза. А затем отстранился, запирая её от лишних взглядов. Ни он, ни она не чувствовали свободу, но всё равно продолжали хвататься за иллюзию, как за спасательный круг. Пошли запреты, ссоры, в которых победитель был всегда один — человек, который лишь одним взглядом мог построить её по стеночке ровно и заткнуть.       И теперь Кин, сидя взаперти в этом просторном замке, прекрасно это понимает. Курока думала, что он просто запутался, поэтому всё равно обнимала его, целовала и открывала своё сердце, — первое время. Продолжала так делать, хоть и не получала никакой отдачи. Думала, что это ненадолго. Но он стал всё реже приходить, а она перестала покидать пределы квартиры, оставаясь в одиночку с собой на долгое время. Со временем оправдывать его стало чем-то свыше, да и отговорки закончились. Плохой день, устал, не выспался — всё это повторялось каждый божий день, в конечном итоге теряя весь смысл. А придумывать причины такого поведения — бессмысленно. Она ни за что не угадает, что с ним случилось, ведь, по сути, ничего не произошло, лишь старая рана вновь заныла.       Нет больше той романтики, по которой она так чертовски скучает; нет больше того трепетного чувства любви, когда её ноги косились от одного его игривого взгляда; нет больше сна в обнимку с ним, ведь проще сказать, сколько Сано отсутствует дома, чем появляется; нет больше того Майки из детства. Родные черты лица стирались из головы с каждым днём. Секс с ним перестал быть чем-то крышесносным и воистину волшебным. Это стало чем-то смазанным, резким, бесчувственным, если не насильственным. Всё в их жизни стало таким чужим, настолько, что и друг друга можно было смело назвать чужаками. Он скрылся за тьмой, нарушая первое обещание. Только идиотское кольцо, что она по прежнему носила, и клятва, данная много лет назад, связывала их.       Манджиро перестал обращать на неё внимание, но всё равно не мог отпустить. В голове промышляла идиотская, обманчивая мысль, что она всё же сможет ему помочь; сможет починить сломанный самолет. Вот только Кин совсем не знала, что с ним происходит, хотя первое время с огромным энтузиазмом пыталась узнать. Пыталась, пока Сано на неё не прикрикнул, закрывая навсегда эту тему.       Но она чертовски устала. Курока понятия не имеет, сколько уже не выходила на свежий воздух; сколько уже не виделась с родителями и друзьями. Эта золотая клетка, очерченная узами клятвы, начала её вымораживать. Но она не смела просить о помощи, знала, что в любой момент может и сама уйти, стоит лишь предупредить его, — точнее, Кин чересчур сильно в это верила. Сказать о том, что он совершенно не прав; сказать последнее «люблю тебя».       Это не будет ложью, Кин все ещё любит Майки. Наверное, так будет всегда. Сердце навечно отдано тому школьнику, что частенько прогуливал уроки, подначивая и её на такие детские шалости. Но не тому, кто заявляется раз в неделю со своими разбитыми глазами и совершенно не желает ухватиться за уже давно протянутую руку помощи. Она любит его, и это решение ударяет по ней в сотни раз сильнее, чем он в приступах помутнения.       А он до мурашек по коже любил её. По-своему наказывая себя за такую жестокость, что проявлял к ней в бессознательном состоянии. Манджиро знал, что она, обречённая той самой детской клятвой, всегда будет рядом. Всегда чувствовал такой же разбитый взгляд, которым она провожает его до спальни, когда он уже просто не мог не быть рядом. Он с каждым днём всё меньше чувствовал власть над своим телом, всё чаще случались провалы в памяти, да и руки с такой же периодичностью окрашивались по локоть в красный, благородно кровавый цвет. Вот только спать он мог только дома, слыша рядом тихое посапывание, где теперь было страшно появляться. А он ведь совсем не многого боится.       Дверь, что ровно восемь дней была закрыта снаружи, наконец-то открывается. По квартире больше не слышен радостный топот и визг, с которым она могла его встречать ранее; не слышен и тот нежный голос Майки, который говорит о том, насколько он соскучился. Шлёпки слетают с ног, а рука наугад летит к включателю света — в последнее время его жена слишком полюбила мрак.       И вот она, стоит в проходе, не торопится повиснуть на его шее в своём растянутом годами кардигане и пижаме. А вот он — неуверенно расплывается в улыбке, заставляя её моментально начать сомневаться в собственном решении, к которому осознанно долго шла. Больное жжение в груди от предстоящего разговора. Страх и полнейшая неуверенность. Манджиро, как обычно, чувствует это мимолётное спокойствие, когда рассматривает её босые ноги на холодном полу. Теперь тяжело начинать диалог, настолько, словно раньше они не общались дни напролёт о самых идиотских вещах. Они совсем перестали говорить. Отвыкли друг от друга.       — Манджиро, — теперь его имя не звучит с прежними чувствами, да и вообще, для Куроки сейчас странно произносить вслух это имя, обращаясь к нему. Оно перестало быть родным. Кин смогла побороть ту ломку. — Помнишь те общения, что мы дали друг другу в подростковом возрасте?       Курока говорит на выдохе, немного тараторя и проглатывая слова от переполняющих эмоций. Но она сказала, встречаясь с его потемневшими и ужасно уставшими глазами взглядом. Совсем не родной человек смотрит на неё в ответ, от чего по спине бегут мурашки и кровь стынет. Улыбка с лица мужчины тут же сходит; уголки губ медленно опускаются, а за спиной сжимаются кулаки. Внутренний голос кричит о том, чтобы он немедленно успокоился, а голос лишь выдает с хрипотцой и совсем без капли нежности:       — На что ты намекаешь?       Опять этот взгляд, от которого хочется сбежать. Жаль, что совершенно некуда. Так он смотрит на своих врагов перед смертью; так и на неё стал в последнее время. Волнение подкашивает и так неустойчивые ноги девушки — она знает, что с ним более не в безопасности. Уже прочувствовала по полной программе, что такое гнев Манджиро Сано, главаря банды «Бонтен». И ей страшно смотреть в бездонные глаза того, кто клялся защищать.       Молчит. Опять молчит та, которую нельзя было заткнуть. И он чувствует весь этот вязкий страх, что появляется вместе с ним в квартире и обволакивает полностью любимую Кин. Страх следовал за Майки по пятам, оставляя за собой красную ковровую дорожку. Теперь этот страх стал позволять себе слишком многое, грубо целуя Куроку в губы у него на глазах. Ему никогда не хотелось, чтобы она чувствовала его рядом с ним.       Сам не понимает, что заставляет его кулаки сжаться; не понимает и почему в глазах начинает светлеть. От одной мысли, что она больше не любит, хочется пристрелить себя, окончательно прощаясь с этим прогнившим миром, которым он начал вертеть в своих ловких пальцах. Не хочет приносить страх, но без него ни за что не сможет. Просто от единственной мысли о том, что дома больше не будет ждать увядший цветок, хотелось вырвать волосы и взвыть на луну. А увядший цветок когда-то не был увядшим. Испускал приятный аромат и радовал глаз. Но даже такой испорченный бутон ему нужен. Из-за своего эгоизма нужен и без всяких препираний.       — Нам нужен перерыв. — Хочется спрыгнуть с этого пути, обрывая эту идею на корню. Но сильнее хочется вернуть того Майки, что зарывался в светлые волосы своим носом и умилительно чихал от запаха шампуня. Хочется снять этот ошейник на среднем пальце и сменить его на ободок с лепестками роз. — Помнишь, мы договаривались, что ты не упадёшь в темноту, а я буду всегда рядом? Ты первый… Первый, кто обрушил эту детскую клятву, о которой ты, возможно, даже не помнишь.       Но он помнил. Всегда засыпал и видел сон, где они, продрогшие, вдвоём дают друг другу эти общения; где заглядывает в такие живые глаза и чувствует своё собственное бешеное сердце. И Майки ценил этот самый запоминающийся момент в своей жизни. А потом корил себя за то, что наступал с каждым разом всё сильнее на одни и те же грабли, предавая её. Он заврался. Перестал понимать чертовски тонкую грань между той тьмой, которую Кин так боялась, и тем светом, из-за которого она и влюбилась в него. Отдаляясь от неё, он с каждым разом всё сильнее истончал ту красную нить, коей они перевязали свои сердца в тот вечер. Остался контрольный взмах ножницами.       — Нет, — говорит он вслух, но точно не для Куроки. Её тонкий силуэт расплывается в глазах, оставляя после себя лишь тёмные болотные глаза, которые, казалось бы, начали слезиться. — Ты не посмеешь оставить меня.       Сано обходит стороной продрогшую девушку. В квартире тепло, но та всё равно трясётся, как осиновый лист. Опять он виноват. И будет ещё больше, если сейчас же не сбежит подальше от Кин, что затеяла этот прощальный разговор. Держать контроль с каждым разом всё труднее, когда он вновь слышит этот приглушённый голос, который уже совсем сложно отличать от совершенно таких же, умоляющих писков, что слушались ранее. А когда-то именно голос Куроки был самой любимой музыкой. Когда-то именно с ней все страшные мысли покидали его. Теперь же даже она способна навеять весь этот ужас, который уже начинал колоть его сердце изнутри. Большая любовь больше не лекарство. Вновь головная боль, которая сулит лишь о скорейшей отключке, а значит, ему надо уйти отсюда прочь, ведь совсем не ясно, в каком плачевном состоянии он увидит девушку после блядской отключки.       — Это совершенно не тот исход, который мы ждали после тех клятв, — шепчет она, переминаясь с ноги на ногу. В другом случае Кин бы уже держала его за руку, говоря такие серьёзные слова, но по себе знает — лучше не прикасаться к другому Сано. Лучше не трогать того человека с неживыми глазами, что стоит сейчас перед ней. — Ты не можешь меня держать взаперти, вспоминая раз в неделю — это больше не та любовь.       Майки всегда знал, что всё дерьмо, которое он приносит в этот мир, в один раз было вызвано большой любовью. Если бы не он… Если бы не человек, который его любил, наверное, точно сильнее себя, то не было бы больше Манджиро, одержимого чёрным импульсом, что предательски каждый день нашептывал на ухо самые отвратительные вещи. Тогда бы Манджиро Сано скончался двадцатого июля, спасая мир от ещё одного грешника.       Но такая же большая любовь умудрялась сдерживать его несколько лет. Рядом с ней первое время действительно было спокойно и тихо. Но почему-то всё это подошло к концу, потому что даже её цветочный запах больше не отрезвляет. Спустя столько лет Кин всё так же пахла фиалками. Вот только эффект совсем изменился. В иной раз даже было мерзко чувствовать её рядом.       — Ты будешь сидеть дома, пока я строю империю. — За секунду мужчина преодолевает расстояние между ними и впечатывает её в стену. Он удерживает Кин за исхудавшие скулы, что когда-то были по-детскому припухлыми щеками. Майки опять заглядывает в слезливые, болотные глаза и не понимает, что творит. Всемирная злость и обида скопилась вновь внутри него. Он разрывается на две части, пополам.       Но ей никогда не нужна была та империя, к которой он всё стремился. Не нужны были и богатства, что он приносил после тяжёлого дня с собой в качестве извинений за слишком длительное отсутствие дома. Кин вообще ни черта не понимала, откуда он взял эту навязчивую идею с королевством, где нет радуги и белых лошадей. Не могла и понять того, как в его голову пришло то, что ей всё это нужно. Разве за все взлёты и падения она заслужила такого мнения?       — Дай нам время, пожалуйста, — она стоит на своём, жалостливо отводя свой взгляд и прерывая этот жуткий зрительный контакт. От руки на лице — холодно, даже больно, наверное. Кин полностью вжимается в ледяную стену, когда в ответ на её слова рядом с головой прилетает кулак. Но удар несильный; стена не дрогнула — предупреждение сделано. — Я дождусь того времени, когда ты вновь захочешь видеть меня рядом.       Всегда хотел, но теперь до чёртиков было трудно. Хочу и могу — разные вещи, как ни крути. Манджиро откидывает размытое в его зрении лицо подальше от себя, давая последний шанс на спасение. Сейчас, ровно в эту минуту, он перестаёт бороться. Перестаёт бороться и сразу же давится тем вкусом тьмы, что излишне наполняет его. Рядом с ней он никогда не мог предать кольцо, которое чертовски защищал, тому, кто всегда возвышался над ним. У судьбы свои правила; свой сюжет на Кин, что так трепетно старается всё исправить. Выходит совершенно тщетно.       Майки слышит в ушах скрип, что похож на удары цепью о металл; слышит и за своей за спиной тихое, совсем уж боязливое: «Мне страшно, Майки». И тут же становится мерзко слышать чей-то — некогда родной и желанный — голос. Перед ним больше не Кин. Темноволосая предательница договора, что заключён обоюдно много лет назад. Только что Курока пала в его глазах на самое дно, ломая себе позвоночник при приземлении. Но он ведь первым нарушил обещание; первый взорвал всё, покрывая пеплом. Но… Наверное, выбор тьмы — кто расплатится — всегда будет во имя себя. Перекладывание вины — как банально.       Открывается с характерным звуком шкафчик у большого зеркала. Мимолётный взгляд на себя: тени под глазами залегли ещё давно, сверкающие глаза и ни капли человечности. За ним следует новая попытка остановиться. Новая, но такая же безуспешная. Тело совершенно не хочет слушаться, а шёпот всё твердит о том, что предательницам не место в его жизни. Худощавая рука тянется в самую глубь тумбы, нащупывая то, что приказывает нечто. Нащупывает то, что так благородно подарит ей быструю расплату. Вот только платить было не за что.       Сано впервые направляет пистолет с ровно одной пулей на неё. Направляет той рукой, на среднем пальце которой сверкает такое же кольцо, что и она прижимала к своей груди по ночам. А Майки ведь всегда знал, что та боится оружия до дрожи в костях.       Кин хочет убежать, но не может двинуться. Словно стоя на краю пропасти — боится сделать лишний шаг, что может принести смерть. Но дух с косой уже давно пришёл, даже обустроился по соседству и всего лишь ждал своего часа. Курока трясётся, чувствует, что колени подгибаются, а сердце отбивает отвратительно громкий ритм, что заглушает собственное шумное дыхание. Нижняя губа предательски дрожит, а язык не может повернуться, чтобы сказать хоть что-то; хоть как-то попробовать его остановить. В глазах стоят слёзы, что готовы прямо сейчас побежать. Хочется упасть на колени и начать самую страшную истерику, катаясь по полу и избивая себя по щекам. Хочется, но при взгляде на такого Манджиро, что на вытянутой руке держит пистолет, направленный на самую любимую женщину, все личные желания отходят на второй план. Перед ним Курока не имеет власти.       Последний взгляд в любимые глаза в надежде на то, что пелена сойдёт, и перед ней вновь будут тёплые, потемневшие глаза. Последний перед тем, как она со страха зажмурит свои, выпуская наконец-то две дорожки солёных слез. Она не слышит громкий выстрел, потому что пуля предназначена именно для неё. Слышит лишь мерзкий звук своего тела, что падает на холодный пол, ударяясь всеми костями. Онемение расползается по мышцам, а за ним следует и ужасная боль в районе груди, для неё, в ту злосчастную секунду, сравнимая со столкновением с самолетом.       Времени мало, чертовски мало для того, чтобы в последние секунды подумать о всём, что было в её короткой жизни прекрасным. Но на ум приходят лишь яркие, словно фейерверки, сбитые воспоминания именно с ним. Первый поцелуй, когда он засмеял её и несильно обидел девичью душу; первый новый год, когда он смёл со стола все угощения ещё до курантов, а после заснул, пропуская именно их; первый день рождения с ним, на который она надела малиновое, коротенькое платье, от вида которого у него отвисла челюсть и он не мог поздравить её несколько минут, находя подходящие комплименты для столь нескромной одежды и её вида в ней. Всегда был только он — Манджиро Сано. Он же первая любовь. Победитель в жизни Кин, который самостоятельно закрыл соревнование. Умирая, она молится. Вкладывая в немую молитву то, что Майки когда-то найдёт желанное и исправит все ошибки; когда-то станет счастливым, избавившись от того, кто тянул его на дно, маскируя это дно раем.       Последний раз вздрогнул средний палец с кольцом, напоминая о той скованной свадьбе, которая всё равно была прекрасной. Кин Сано скончалась быстро, мечтая о том, чтобы проснуться в следующей жизни вновь рядом с ним, но уже под другими именами и внешностью. Желала, чтобы во второй раз у них всё получилось, ведь в этой жизни им не приписан счастливый финал.              Говорят, что при выстреле в сердце человек умирает моментально, чувствует только режущую боль, но совершенно не осознаёт приближение кончины. Это не так, и Кин сейчас в этом убедилась. Двадцати секунд хватило, чтобы принять неизбежное. Но она так и не смогла — даже на последнем вздохе — принять то, что выстрелил именно Майки. Всё было мимолётно быстро, но для неё — будто в замедленном кино.       А для него, как и для обычно зрителя, это были самые что ни на есть настоящие двадцать секунд. Оглушающий звук пистолета заставил нос поморщиться, а глаза прикрыться. Но он попал; с первого раза — не имея каких-то особых умений в этом деле — попал прямо в сердце своей Кин. Смерть наступила быстро, не мучительно. Она просто упала, а следом и смертоносное оружие из рук мужчины свалилось на холодный пол.       По щеке Манджиро скатывается одинокая слеза. Он, если честно, давно уже не помнит, когда в последний раз плакал. Курока даже не успела попрощаться с ним, а он не смог сказать насколько сильно — на самом деле — любит её. Не успел сказать то, что последний год было трудно вытянуть из себя. Сегодня он позволит себе быть слабым. Ясность ума возвращается, ноги начинают подрагивать при взгляде на её уткнутое в пол лицо с открытыми глазами. Майки падает на колени, не имея больше возможности просто стоять. Он убил Кин. Убил ту, что дарила свет.       — Прости-прости-прости, — Майки начинает судорожно извиняться перед девушкой, что никогда не его услышит. Невозможно больше сдерживать внутренний крик. — Ты не заслужила, прости!       Майки смотрит на трясущуюся руку, которой нажал на курок и лишил её жизни. Смотрит вновь помутневшими глазами, но уже от стоящих в них слёз. Она была островком его спокойствия с белоснежной полосой песка. Теперь же её белая футболка окрашивается в алый цвет, а глаза потухли навсегда. Кин не стала спасением, лишь временной передышкой. Тот детский договор не стал цепями, что смогли бы сдержать его. Манджиро запутался, но теперь некому светить, указывая ему нужный путь. Теперь он совершенно один. Майки только и делал, что страдал, даже рядом с ней.       Но страдания прикончить не мог. Не мог так же выстрелить в себя, прерывая этот порочный круг смертей. Каждый раз, когда он пытался, вечно что-то мешало. Своя собственная слабость не давала нажать на курок или провести по коже лезвием. Манджиро останавливался каждый раз.       Майки не хотел её убивать. Но убил. Наверное, хотел бы отпустить, чтобы ей не было больно. Но не смог. Сано ни на что не способен. И сейчас, давясь новыми волнами своих отвратительных, омерзительных слёз, он понимал, что для него нет счастья. Сейчас сердце Манджиро разбивается в последний, финальный раз.       Сано обрек её на годы страданий, маскируя всё это слащавой историей. Это его вина; его слабоволие привело Кин к такому финалу. Мужчина эгоистичен, мечтал забыться в чужих объятиях. Но он точно уверен, что если в следующей жизни встретится с ней, то ни за что не пойдёт на ту первую прогулку. Не позволит себе больше быть рядом, отравляя её новую жизнь. Будет лишь никчёмным зрителем со стороны. Таким же никчёмным, как и сейчас, когда он не в силах даже подойти к холодеющему телу. Быть рядом — клятва, дав которую, она обрекла себя на смерть.

Руки в крови. Пустые глаза.

Злобная ночь. Глухая душа.

Мокрые веки. Холодное сердце.

Звёздное небо окутано смертью.

И в воздухе можно расслышать слова:

Причина погибели их — твоя вина.

Полина Матвеева.