Багровый парусник

      На лестнице, на одной из каменных ступенек сидел мужчина. Перед ним раскинулось небесной голубизны море. С трудом можно было различить горизонт, озарённый лучами златого солнца: стёрлась грань меж глубиной и высотой. Лишь камень, жёлтый, выцветший, обнимал вокруг, срастаясь в стены и поднимая ввысь град Аседель — сказочный город богатства и процветания. По поверьям, здесь возможно было всё! Люди, гонимые тщеславием или же отчаянием, приходили сюда искать удачи, счастья и достатка. Мужчина же просто сидел на ступенях и безмолвно глядел на залив, который жители соседних домов, а вторя им, и весь город прозвали Багровым.       — Доброго утра, дядюшка Андаль! — послышался позади задорный юношеский голос. — Я принёс вам краски.       Андаль ответил ему, не оборачиваясь:       — Прекрасно, Туэри.       Слишком холодным показался юноше ответ. Он подошёл ближе и неуверенно сел рядом. Седая, спутанная борода, всклокоченные волосы, затуманенный взгляд — всё было прежним. Андаль всегда отличался отстранённостью, сколько Туэри себя помнил. И кругом это никого не удивляло: натуры искусства сложны, непонятны, да и в понимании не всегда нуждаются. Сколько раз рассказывали ему, как от излишней похвалы либо сгорал поэт, превращаясь в писаку, либо болел душой и телом, будто чумой, а после чурался любого слова в адрес собственных творений. Он отказывался от признания, противился народной любви. И продолжал болеть. А люди и рады были не навязываться…       — Мне нужна только одна краска, сынок, — вымолвил Андаль, не отрывая взгляда от горизонта.       Туэри удивился. Потом огляделся, и не увидел знакомых кистей или палитры — только холст в ногах художника, лицом брошенный на землю; но сквозь материю местами тускло проступили сгустки краски.       — Какая, дядюшка? — спросил юноша, стараясь не выдать беспокойство.       — Такая, — вздохнул он и, взявшись рукой за край плаща, отогнул его. Багровым цветом залилась подкладка на свету. Юноша испуганно отбил руку старика от материи и заговорил дрожащим голосом:       — Дядюшка Андаль, как же так можно?! — Он принялся с опаской озираться по сторонам. — Откуда вы взяли такой плащ? Совсем страх потеряли?       — Было бы что терять, — усмехнулся тот и добавил в нетерпении. — Ну, так как? Краску дашь?       Туэри помотал головой.       — Такой нет, — прошептал он. — Где ж я её добуду-то?       Старик выругался:       — Проклятый город! — сказал он в сердцах. — Проклятое место!       Юноша совсем растерялся.       — Да что с вами сегодня, дядюшка Андаль? — встревоженно заговорил Туэри. — Вы сам не свой! Али вы не знаете, что… — Он осёкся, оглянулся и продолжил говорить, понизив голос, — что бордового цвета, как и его оттенков, не может быть в Аседеле? Ибо кровь это, и на кровь похоже! Не может быть в городе Солнца этой мерзости!       Старик презрительно фыркнул:       — Эта «мерзость» течёт у нас по жилам. Что мне теперь, зарезаться что ль?       — Не говорите так! — воскликнул юноша. — Грех это! Грех, всё, что этого касается! В преисподнюю захотели?       — А мне и так туда дорога, — потупил взор старик.       Затем с кряхтением нагнулся и поднял с земли картину. Он сунул её в руки юноши, спросив:       — Что скажешь?       Туэри оторопело глядел на холст, где раскинулся пейзаж. Голубые вольные мазки перемешались со строгими золотыми линиями; синева бурлила и пенилась, а камень искрился в лучах солнца. Юноша оторвался от картины, поднял взгляд и обомлел: и там, и там раскинулась та ширь, что ныне чуть ли не лизала им ноги солью — Багровый залив златого града Аседель!       — Невероятно, — вымолвил юноша, еле дыша. — Так похоже… Боги мои, невероятно!       Туэри не первый раз приходилось оказываться в роли жертвы таланта дядюшки Андаля: столь разнообразна и жива была его кисть. И каждый раз, как юноша принимался восхищаться его мастерством, старик всегда краснел, еле сдерживая довольную улыбку…       Сегодня он и бровью не повёл. Только на горизонт смотрел. Туэри продолжал:       — Краски такие яркие! — подметил он не без удовольствия. — Прямо как в жизни! Вот, что значит умелая рука!       — Вот, что значит второй слой краски, — перебил его недовольным тоном Андаль. — Этой мазне уже минимум лет двадцать.       — Сколько?! — воскликнул юноша в изумлении.       Старик молчал, а юноша изрядно задумался. Перед глазами стали проплывать мелкие воспоминания, и по мере хода мыслей Туэри хмурился всё больше и больше. В конце концов, он ещё раз сравнил пейзаж и действительность, покосился на художника и отдался в волю своим подозрениям.       — Ей не может быть двадцать лет, — сказал он. — Это невозможно. Вас не было тут двадцать лет назад. Вы не жили здесь!       Андаль впервые с начала разговора усмехнулся.       — Верно, я здесь не жил, — ответил он. — Я тут работал.       Юноша более не скрывал ни удивления, ни замешательства.       — Кем? — тихо спросил он. — Художником?       Старик вздохнул:       — Почти, — Он взглянул на холст в руках юноши. — Только тогда рисовал я не картины, а человеческие судьбы, — он поднял вновь глаза на горизонт. — Я был контрабандистом.       — Кем?! — в ужасе воскликнул юноша.       Андаль вдруг рассмеялся       — Красиво звучит, правда? Контрабандист, — он посмотрел на юношу, который ещё не оправился от шока. — А ты что думал, Туэри? Это город и правда на святых ликах богов построили? Смешной, — Он снова обратился взглядом к горизонту. — Не зря же тут куча идиотских запретов выживших из ума стариков! Как, например, на всё красное, — Он сжал кулаки, кожа на них сморщилась. — Часто то, чего люди страшатся, они стараются вычеркнуть из жизни. Забыть, как кошмарный сон. Это притупляет страх перед неизбежным и неразрешимым.       Юноша его не перебивал, а когда старик умолк, протянул ему холст.       — Когда же вы успели написать это?       Андаль, очнувшись от дум, взглянул на картину и слегка отпрянул от неё, как от святого огня.       — В порту. В первом же, где мы остановились после отплытия, — он принял картину из рук юноши, положил к себе на колени. — Таким я запомнил это место в тот день, когда мы были здесь последний раз. Я нарисовал всё, каждую деталь! За исключением одного…       Он взял кисть, что притаилась подле него на ступени, и оборотным концом аккуратно нацарапал по затвердевшей краске очертания некоего судна. Туэри подсел ближе, стал наблюдать.       — Это же парусник, — сказал он вслух. — Но без паруса.       — Верно, — ответил старик. — Потому что нет краски.       Юноша недовольно откинул крышку своей котомки и указал на изобилие цветов в маленьких баночках.       — Туэри своё дело знает! — гордо воскликнул юноша. — Не будет такого, что у Туэри не нашлось среди товара белил! Так что будет вам парус, дядюшка Андаль, — Он радостно схватил одну из баночек и резко протянул её старику. — Рисуйте! Заканчивайте картину!       Но Андаль в ответ лишь покачал головой и не принял краски.       — Мне нужна другая, — тихо сказал он.       Юношу вновь принялся возмущаться, с опаской озираясь по сторонам.       — Опять вы за своё? — проворчал он, подсев чуть ближе. — Её нет, понимаете? Нет! И не будет… Да и не бывает бордовых парусов!       — Бывает, — возразил ему Андаль. — Бывает…       Старик погрузился в свои мысли, будто вспоминая что-то. Юноша его раздумий не прерывал, терпеливо ждал.       — Мы тогда одного из наших ждали, — заговорил старик, медленно, не спеша, будто последние слова произнося. — Дигор. Так его звали. Грузили последний товар, почти готовы были отплывать. Только его и ждали.       Он вздохнул.       — Кто ж знал, что он за собой стражу приведёт.       Юноша слушал затаив дыхание. Старик вдруг прервался, попросил у него нож. Туэри, конечно, дал ему свой карманный. Возвращаясь к рассказу, Андаль принялся соскребать краску в том месте, где должен был на холсте развиваться парус.       — Мы как завидели их, — продолжал художник, — сразу в парусник прыгнули, да и отплыли. Думали, Дигор предал нас… А он, — Андаль замер с ножом над картиной, поднял глаза на причал. — Он у края остановился. Плавать не умел, понимаешь? Плавать не умел… А мы уже далеко отплыли!       Он сжал нож в своей руке, да так сильно, что Туэри испугался, как бы старик ненароком не поранился.       — На берегу осталась пара бочек, — продолжал он. — С порохом. Дигор их поджог, когда стража его в угол загнала.       Он вдруг принялся снова отскабливать краску и задал вопрос, от которого юношу пробрало холодом:       — Ты когда-нибудь купался в крови, Туэри?       Туэри молчал. А что он мог сказать? Ничего… Но от этой мысли не делалось легче. Руки старика вдруг задрожали.       — На воздух взлетело всё, — он оставил своё занятие и теперь глядел на полотно, стараясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. — Весь залив багровым сделался, а парус… Он окрасился — так много её было… — Он оглядел пристань и вновь устремил взгляд на горизонт. — Их было с десяток. Людей на пристани. Мы в воду попадали от взрыва. И нас накрыло тёплой… красной… солёной…       Он схватился за голову. Туэри осторожно положил ему руку на плечо.       — Не надо, — тихо сказал он. — Не вспоминай. Не рисуй. Забудь… И не произноси этой мерзости, этого слова…       Он грубо сбросил его ладонь со своего плеча.       — Это не мерзость! — воскликнул старик. — Это жизнь!       Андаль вдруг вспомнил… Надеждой засветились его глаза. Он крепче сжал нож, который всё ещё был у него в руках, и полоснул им по руке пониже запястья. Туэри противно заверещал:       — Что вы делаете?!       Тёплая, вязкая, багровая кровь полилась из раны, тонкими алыми змейками сползая к пальцам. Старик отвёл руку в сторону, чтобы не запачкать картину.       — Мне нужна была краска, — сказал он спокойно. — Я её нашёл.       И макнул туда кисть…       Туэри носился от дома к дому, поднимая на ноги округу: он не сумел образумить старика, да и не знал толком, как останавливать кровь при таких ранах. Вот он и ринулся за подмогой в соседние дома. За ним пошли несколько человек, среди них были и напуганные, и зеваки, но нашёлся и аптекарь, который обещал помочь, чем сумеет.       Они нашли его, лежащим на ступенях: бледного, с открытыми глазами, устремлёнными к небу. Вокруг валялись вскрытые банки нескольких красок, каждая из которых была в разной степени перемешана с чем-то красным. На коленях его лежало полотно: там, посреди привольных пенистых волн плыл небольшой корабль. А парус его наливался багровым цветом…       Нож покоился в ладони, окровавленным лезвием целуя златую ступень. На другой руке зияли ещё несколько порезов, из которых уже перестала сочиться кровь. Её тонкие струйки доползли до края пристани… И залив вновь вобрал в себя свой цвет, как и двадцать лет назад, когда буйными волнами гнал прочь от златого града Аседеля багровый парусник…