Моя милая пустота

      Майки баюкает милую пустоту в своем сердце, как ребенка. Сенджу с широко раскрытыми от ужаса глазами смотрит на Манджиро и не понимает, где граница между безумием и нормальностью. Он выглядит так естественно в своей странности, что Сенджу на секунду сомневается в себе: как смеет она реагировать так эмоционально на такой пустяк?       Но затем одергивает себя — с ней все в порядке, это у Манджиро, сколько она себя помнит, всегда были проблемы с головой. Бедный ребёнок! Его следовало пожалеть, но Сенджу испытывала к нему только отвращение за то, что он сотворил с нею.       С тех пор, как он избил Харучиё, они не общались. Но встретились на битве трёх небожителей. И тогда он явил свою истинно дьявольскую суть.       Наивная, она до последнего не желала сдаваться в плен его рук: боялась, что он ее раздавит, сожмет в объятиях таких крепких, смертоносных, чтобы кости покрылись обилием трещин. Так в итоге и вышло. Она не смогла сберечь себя от Дьявола внутри него. Тогда он подчинил ее себе силой.       Сила для него не то же, что для нее. Это не инструмент, который может служить во благо, а способ решения проблем. Особенность мышления.       — Ты псих, — помнится, выплевывает она со злостью, когда он роняет ее на землю, почти расшибив ей лоб. Он впивается в ее волосы и поднимает рывком, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Сдайся, — губы его двигаются почти беззвучно, — не ради себя, но ради близких.       — Нет.       Ее пронзают сотни взглядов-булавок. От сочувствующих и равнодушных до презирающих и упивающихся ее страданиями. Такеоми, Бенкей и Вакаса. Они молятся за ее благополучие, но она идёт на поводу у мелочной гордости, почти гордыни. Девчонка надела на себя корону, груз которой оказался для нее неподъемлемым. Кажется, это понимают все, кроме нее.       — Тебе придется преподать урок, — обещает Манджиро почти ласково, как добрый учитель начальных классов, отпустив ее.       Она утыкается носом в рыхлый асфальт и не плачет только от усталости. «Сейчас что-то будет, — проносится в сознании почти машинально, — что-то, что меня расстроит, что-то неизбежное».       И происходит. Аники и его друзья позаботились о том, чтобы ее детство было счастливым и беззаботным. То, что сделал Манджиро, казалось ей таким далёким, таким нереальным, невозможным. Он доказал ей, что она не особенная девочка, и растоптать, с упоением вдавить ее в грязь можно так же, как и всех. Он снял с нее корону. Вспоминая, она даже благодарила его. Рано или поздно это случилось бы.       Он стянул с нее леггинсы вместе с нижним бельем, пропитанным влагой. Дождь лил как из ведра — вдавленная в землю, она задыхалась, пока он причинял ей немыслимую боль — она даже представить не могла, что может быть настолько больно!       Никто не вмешался. Никто просто не мог вмешаться. Часть уже покоренной «Рокухары» сообразили, что они теперь принадлежат «Свастике-канто», а потому мешали попыткам «Брахманов» что-то противопоставить непобедимому Майки. Перед тем, как ее отпустили, Сенджу поймала взгляд Харучиё — угадывалось в нем страшное, злое торжество:       «Какая честь, какая честь!.. Мой король захотел мою глупую, никчёмную сестру. Возможно, я даже стану дядей?»       Губы Сенджу задрожали от вселенской обиды, негодования, но это был лишь миг. Просто пусть это все закончится. Манджиро спустил в нее. Специально. А затем объявил как данность, отряхнув ладони:       — Ну, вот и все. Ты теперь моя.       Это звучало как приговор. Это он и был.       Манджиро не из тех, кто играется в хищника, выслеживает жертву, питается ее страхом и только потом нападает. Ему это все неинтересно.       Их отношения — это не игра, потому что в каждой игре есть победитель. Они же оба проиграли друг другу. Потому что одинаково сильны. Единственно возможное равенство с ним — равенство в постели.       Он не стремился к доминированию в любовных утехах. Много воды утекло с тех пор, как он привязал ее к себе, но неизменно было одно: когда она брала инициативу в свои руки, то проигрывала. То же самое распространялось на него.       Он в ее голове будто червь-паразит. И останавливаться не собирается. Никогда вообще.       Иногда она попадает в его объятия, что в капкан — он душит ее теперь не руками, а любовью. Больше не берёт при людях, но так часто, словно хочет, чтобы она нарожала ему свору детишек — ему подобных монстриков, которые хотят уничтожить мир и станцевать на прахе усопших.       Сенджу боится стать матерью чудовищ. Породить зло может только такое же зло.       Она хнычет под напором Зла, а оно впивается в нее так, словно от нее зависит его дыхание, жизнь, смысл — чего? Всего.       — Ты меня ненавидишь? — спросила она Манджиро однажды, когда они без сна лежали в кровати и разглядывали друг друга при свете Луны, словно за сколько лет не рассмотрели каждую черту.       — С чего ты взяла?       — Ты прикалываешься, что ли? Ты меня изнасиловал. Прилюдно. По-моему, так поступают с людьми, которых хотят унизить.       — Хотеть унизить не значит не любить.       — Ты спятил?       — Да.       Что странно — только после этого короткого разговора он заснул. Она уселась на его животе и сжала его шею. Опустила ладони. Какая чушь. Она не сможет его убить. Он раскрывает глаза и гладит ее по бедру, хитро улыбаясь.       — Хорошая девочка.       — Притворяться спящим было необязательно.       — Капелька притворства ещё никому не повредила.       Сенджу хмыкает и засыпает по-настоящему, уткнувшись в его грудь. У ее персонального Ада сердце бьётся так бешено, как ураган в ворота, только когда она прислоняется к нему. Он ее либо неистово любит, либо неистово ненавидит.