Струны жизни и музыка души

Синдзи вновь покинул по прежнему незнакомый Токио - 3. Это место было для него чужим, навевало страх, беспокойство, чуждость. Высокие небоскрёбы, простирающиеся в высоту, вплоть до неба и даже выше. Зеркальные покрытия домов, отражавшие их идентичность и бесчестие.В этих высотках не было вложено души, любви и чувств. Люди здесь думали лишь о выгоде, лжи, но их можно было понять. Жизни этих людей были раздроблены в прах вторым ударом. Однако, они вновь встали на ноги и пошли вперёд, движимые своим каменным бездушным сердцем. Здешняя атмосфера была грубой, затасканной, безжизненной. Ему куда роднее был его маленький, немного заросший и полуразвалившийся район. Всюду стояли чахлые пятиэтажки: штукатурка пообвалилась, открывая холодные мрачные камни под ней; кровля истерлась и местами стала реже; стекла выбиты и заколочены досками. Всю эту грусть и бедность сменяли все еще живые и яркие кроны деревьев, шныряющие повсюду бездомные коты и собаки, радостные возгласы школьников. Их жизни еще не были сломлены, их души не были опорочены тоской, болью и осознанием современных реалий. Эти дети жили. Жили в счастливом неведении и дышали полной грудью, выходя на улицу, не боясь того, чего боялся Синдзи. Он боялся евы, а скорее ее ненавидел, ненавидел все, что связано с ней, нервом и отцом. Он мог стерпеть все: унижения Аски, пощечины Рей, укоры Мисато, но не это. Отец был его единственным родственником и единственным врагом. Икари брел по знакомым улицам, по привычке слушая плеер, наверное, уже в сотый раз за день. - да, это место координально отличается от нерва. - произнес он шепотом себе под нос. Он знал, что за ним следят, что найдут его везде, и, кажется он был под надзором всегда, кроме тех моментов, пока он был в обители Мисато. Не сказать, что парню нравилось в такой обстановке ее дома, но, по крайней мере он не был пуст, как его родной дом. Там всегда сновала бесновавшаяся Аска, тихий и забавный Пен-Пен переваливался с лапы на лапу, на что Мисато лишь благоговенно улыбалась. Мальчишка прошел вдоль множества магазинов, и оказался у небольшого театра. Кажется, он был в нем когда-то. Когда-то очень давно, во время его детского счастья. Зайдя в театр он не заметил толпы, к котором уже привык. В нем лишь бегло сновали туда сюда люди, одетые в старые поношенные временем костюмы. Здесь было много стариков, держащих за руки их маленьких внуков. Икари купил билет и неторопливо прогуливался по коридорам театра: в них были старые пыльные светильники, некоторые лампочки которых уже перегорели и больше не работали. Ковры же представляли собой ничто иное, как прикрытие трескающегося пола. Он трещал от любого шага, и казалось, тетр был лишь дряхлым местом воспоминаний для стариков, пожинавших плоды второго удара. Прозвенел звонок, означавший скорое начало представления. Синдзи уже приблизился к залу, размышляя о том, куда же ему сесть, ведь наверняка, он будет на половину пустым. Каково было его удивление, когда он увидел публику, чудом уместившуюся в зале. Парень уселся в левой части зала и ждал представления. После второго звонка свет окончательно выключился и длинные, бархатные шторы открыли вид на сцену. На ней не было ничего кроме фортепиано, за которым сидел человек. Разглядеть со спины его было довольно трудно, поэтому мальчик обратил внимание разве что на то, что этот человек кажись был альбиносом. Он сидел здесь от скуки и не особо интересовался происходящим на сцене. Но вот, послышался первый звук, за ним второй, третий.. музыка лилась и даже слов ей не нужно было, она говорила сама за себя. Синдзи поразила игра этого парня, невозможно было оторвать глаз от сцены. Он сыграл "Оду к радости" Бетховена. Это была первая композиция, она особенно сильно впечаталась в память Икари. Затем следующая, и так, целый час он наслаждался музыкой, словно ручей лившейся из фортепиано. Парень вышел из театра, глубоков вздохнув. Такая чистая игра мелодий слишком впечатлила его, и вот он уже думал как прийти сюда снова. Синдзи вернулся в нерв и весь его день состоял из непрерывных тренировок борьбы с ангелами, однако, сознание его было далеко не там. Освободился он уже на закате, и, как только дела его были закончены мальчишка метнулся к вокзалу. Сев в первый поезд он около часа провел в вагоне, и выйдя из него брел все по той же улице. Уже стемнело, а он только оказался в театре. Второпях купив билет, во время последнего звонка он, запыхаясь примчался в зал. На этот раз была заполнена лишь его треть. Икари сел в первом же ряду, в предвкушении выступления. Он вновь увидел талантливого альбиноса, сидевшего за фортепиано. Блаженно закрыв глаза и умело касаясь клавиш длинными изящными пальцами парень создавал музыку, раздававшуюся по всему залу. Эта музыка зачаровывала Синдзи с каждой минутой ее исполнения. На сцену неожиданно выбежали девушки в роскошных белых пачках. Они словно плыли, как лебеди по озеру. Их движения были плавными, осторожными, и в то же время умелыми. Балерины сменяли одна другую, чередуясь и дублируя предыдущую. Их танец напоминал водную рябь, исходяющую от одного всплеска, которым был пианист. Синдзи был настолько увлечен зрелищем, что не сразу понял, что смотрит лебединое озеро. Эта мысль вывела его из зачарованного транса, в который он впал снова. Прошло уже полтора часа, а мальчик все не отрывался, и вот, когда уже исчезли лебеди послышались хлопки восхищённого зала. Парень впервые открыл глаза и улыбнулся. Глаза его были такими же необычными как он сам, выглядели словно рубин в глазной оболочке. Улыбка его была нежной, но в то же время с какой-то хитрецой, очевидно парень знал о своей талантливости и гордился ею. Синдзи забыл о том, что нужно хлопать, и, как дурак с разинутым ртом глядел на пианиста, который к неожиданности столкнулся с ним взглядом. Этот дружелюбный вид сильно смутил мальчишку, и тот отвел взгляд, немного краснея. К нему подошли и балерины, и все дружно кланялись залу, под летящие в них букеты цветов. Какая-то маленькая девочка мяла розу в руке и заметно нервничала, но уже через мгновение она подбежала к альбиносу и вручила ту самую розу. Она сказала ему что-то на ухо, так как было очень шумно от расходившихся людей, и пианист добродушно рассмеялся. Синдзи же не хотел подходить близко, однако уходить ему совсем не хотелось. Дойдя до выхода он напоследок обернулся, боясь, что видит его в последний раз.