Бесцветный город

      Если вы когда-нибудь надолго покидали родной город, то, верно, знаете, насколько чужим и далеким становится он спустя время. Все другое – воздух, звуки, люди. Особенно близкие. Странно? Как бы то ни было, так оно и есть. Многие из вас мне возразят и возмутятся. Но все же я расскажу вам свою историю.       Ни дождя. Ни снега. Только ветер, настолько сухой, что дышать трудно. Но я закрываю входную дверь и ухожу, чтобы прогуляться по городу. Пасмурно. Даже не скажешь навскидку который час. А между тем на экране мобильного без четверти три. Застегиваю куртку и иду, морщась от встречного ветра.       Пешеходных переходов почти нет, а потому перехожу дорогу на свой страх и риск. Это шоссе проложили не так давно, но тут же позволили автомобилям гнать, позабыв про людей. Мимо звучно проносится «Тойота». Кажется, пыль тут не оседает никогда. Устало провожаю взглядом машину и думаю лишь о том, что мои легкие в жизни в себя столько не вбирали.       Направляюсь к парку, до которого буквально рукой подать. Рядом полувысохшая река. Она похожа на неизлечимо больного человека, до того она немощна. Я останавливаюсь. В некоторых людях поразительно сильно прошлое. Помню, когда воды в этой реке было больше, а по берегам росли осины и ивы. От зарослей тянуло прохладой, пели время от времени птицы. Если бы сейчас вы прикрыли глаза, то, верно, тоже услышали их. Но прошу, откройте! Меньше всего хочется обманывать себя и вас. Я иду дальше.       Вот и парк. Он лыс под стать берегам. При желании его можно оглядеть, не покидая аллею. Я брезгливо обхожу пыльную скамейку. Пыль пробралась даже сюда! Все серо, пусто. Все иначе. Я решаю отдохнуть на мосту, облокотившись на облупившиеся перила. Мост перекосило, где-то прогнулись доски, а местами зияют дыры. Вода в реке мутная, темная и холодная.       Переваливаясь с ноги на ногу, по берегу ковыляют утки. Отчаянно кричат чайки. Люблю я их! Они запросто могут набрать в легкие воздух и истошно закричать этому городу на своем чаячьем языке. Их никто не поймет, но один из сотни почувствует и кивнет в ответ.       Парк навевает тоску. Знаете, я плохо помню детство, но точно помню, что бывал тут часто с моим вечно ворчащим дедом. Помню, мне было очень хорошо даже просто находиться в этом парке. Память похожа на разбитое зеркало. Посмотришь – принесет несчастья. Тронешь – царапнет пальцы.       Я смотрю на все это со стороны и больше не ощущаю себя частью большого пазла. Киваю чайкам и покидаю парк.       Обхожу большую часть города меньше, чем за два с половиной часа по центральным улицам. Обычно их называют артериями, но тут они больше походят на вены с темной кровью, которая медленно и монотонно течет по сосудам. Улицы пусты, и взгляд ни за что не может ухватиться. Он соскальзывает и снова пытается что-то найти. Если вам хочется послушать унылую тишину, это лучшая возможность.

***

      Утром голова гудит и не думает проходить. Я неспешно завтракаю, пытаюсь строить планы на день, но ни один вариант мне не нравится. Вчерашний ветер выгнал из меня все, что только мог. Теперь там только истошный крик чаек.       Родители уходят в магазин, и я, наконец, остаюсь в доме один. Вправе ли я этому радоваться? Сижу на диване. Он новый, а старый уже месяц пылится в гараже дяди. После моего отъезда комната сильно изменилась, слишком быстро и слишком кардинально. Новый диван. Ковер. Шторы. Подушки. Покрывала. Игрушки. Но все это – чужое и бесцветное. Все. Комната. Дом. Город. Или это я такой? Достаю из рюкзака Харуки Мураками. Смотрю на том в твердом черном переплете. Ну что, Цкуру Тадзаки, неужели и я становлюсь таким же бесцветным?       Возвращаются родители. Они о чем-то спорят, размахивают руками, потом пьют чай. Я вместе с ними.

***

      Вечером следующего дня я предательски сбегаю. Прощаюсь, обещаю приезжать, но сбегаю. Родители – плохие актеры. Им редко удается скрыть печаль, но я вижу. Уже из окна такси. Прибываю на вокзал, гружу пожитки в багажный отсек. Сжимаю билет. В голове настойчивая мысль: «Наконец, уеду». Говорю же: предательница.       Мое место под номером семь, но моя попутчица – пожилая женщина – просит пересесть к окну. Соглашаюсь. А какая мне разница? До отправки слушаю музыку через один наушник.       Наконец, автобус трогается. Мимо забрызганного грязными каплями окна все те же пейзажи. Уже вечер. Сумерки. Вдоль дороги мелькают налепленные неоновые вывески магазинов, и они страшно не идут этому городу. Он похож на безвкусно одетую провинциалку, которая отчаянно пытается сойти за столичную модницу, цепляя на себя все, что блестит. На тротуарах собираются компании подростков, но улицы от этого живее не становятся. Может, дело в белом свете фонарей?       Я вздыхаю и уже проезжаю мимо старого завода и кладбища, покидая город.       — Девушка, — вдруг говорит попутчица. – Сколько времени, не подскажете?       — Половина девятого.       — Уже?       Женщина потирает больные суставы на пальцах и поглядывает на дорогу. На вид ей около шестидесяти.       — Вы студентка?       — Да, — отвечаю я.       — Стало быть, жили здесь, а потом уехали?       Голос у нее скрипучий, но приятный. Только вот задушевных бесед сейчас мне не надо, поэтому я коротко киваю:       — Да.       — Сколько себя помню, живу здесь. И мать моя здесь жила. И отец. А сама тут работала, замуж выскочила. С мужем двух девчонок вырастили. Знаете, тут вся жизнь моя… — она помолчала, а потом продолжила. – Мы с мужем по молодости постоянно что-то делали. На танцы бегали, по ночам гуляли. Как мать узнает, хоть прячься. Весело жили. Иногда тяжело, а все равно весело. Было время! А теперь, кроме дочек, все в могиле лежат.       Женщина продолжает говорить, а я к своему стыду не могу ни на чем сосредоточиться. В ушах будто вода. Звуки становятся глуше и сливаются в протяжный вой. Но я учтиво киваю и поглядываю краем глаза в окно. Автобус проносится между скал, которые сковывают дорогу. А дальше по правую руку — маленькое лесное озеро, по левую – болото. Вокруг них лишь лес.       Глаза слипаются. Все еще играет музыка в правом наушнике. Женщина давно молчит. Я ничего не ответила ей тогда и вряд ли отвечу. Сумерки медленно перетекли в ночь. Город остался давно позади, брошенный и преданный. Преданный мне и преданный мной. Быть может, не он мне чужой, а я сама себе чужая. Прикрываю глаза.       Я мчусь по междугородней трассе на скорости под сотню километров в час, прислонившись лбом в холодному стеклу. Беззвучно накрапывает дождь. Грубыми, мрачными щупальцами ночь забирается под колеса автобуса. Исчезнувший вдали город засыпает. И я засыпаю.