Лакей

В господском особняке его звали Стефаном, а дома, в квартире-гробе, с обоями облезшими, кое-где оторванными, словно в безумной горячке, с полом вздутым, наступать на который можно только по-балерински — на носочках — по дням отличным — Стешей, по дням хорошим — Стёпой, по дням ужасным — Степаном. И там, и там приказы бросались в лицо, точно скомканные полотенца. В особняке — для лакея, а дома — для сына. К Терлецким Степан попал не по рекомендации, не с помощью уловки или мольбы, а благодаря резюме, которое одиноко висело на сайте. Опыт умещался в строку — продавец-консультант, восемь месяцев, — после шли клишированные навыки и качества, и фотография. Как с паспорта, но взгляд не ошалелого зверька, что зачаровался светом фар, а с легким прищуром, любопытством, но не подозрением. Позже признались, что из-за фото и взяли. Приятный такой, молодой, покладистый, доверие вызываешь, самое то для лакея. Степан собеседование прошёл быстро и тут же начал работать. Терлецких было четверо: глава семейства, ещё не старик, но с хребтом тяжелым, который ломал спину, гнул стан к земле; женушка новая, третья по счёту, с именем столь обыкновенным, которое тут же рассыпается в памяти, летняя, с браслетами на каждой руке и умилительно безвкусными кольцами, и двое сыновей с разницей в год: старший, платиновый солдатик, чьё лицо будто не умело улыбаться; младший, нервный, с постоянно заламывающимися руками, как викторианская барышня. Жили вместе не из-за любви или желания, а по привычке. Встречались на завтраках и ужинах, а потом вновь за двери комнат, кабинетов, точно бильярдные шары, каждый в свою лунку. Степана подзывали резким щелчком, хлопком, окриком «Стефа-а-ан» с чуть истеричным акцентом на «а». Он надевал улыбку, от которой дома болели щеки, и бегал-бегал, вверх-вниз, лестница в двадцать пять ступеней, принеси, отнеси, приготовь. Краснели подушечки пальцев от дымящихся чашек с чаем или кофе, мышцы закаменели, невозможно спать и прямо стоять, а ступни обросли влажными мозолями, которые при ходьбе интенсивной всё норовили лопнуть. Бурлил в районе живота смех от подобной картины: не работник с зарплатой и трудовыми правами, а точно крестьянин, прислуживающий помещику. Не такой жизни желал себе Степан, ничтожной, жалкой, раболепной. Неудача неуловимо преследовала его с самого рождения, словно Лесной Царь из баллады Гёте. Из чрева вышел он в больнице гнусной, блевотно-зеленого цвета, с полами мокрыми, отдающими заплесневелыми тряпками, как рассказывала мать. А потом в квартиру, которая и по сей день выглядела пристанищем бомжа. В школе Степан учился до пульсации красных точек в глазах, до размытия между сном и явью, до истощения физического и ментального. До золотой медали не хватило двух пятерок: МХК и теория вероятности, предметы ничтожные, не сдавшиеся людям, а всё из-за ущемлённых училок, не готовых принять свою ненужность. В списках поступивших он был на девятом месте, когда бюджетников могло быть восемь. Вместо геодезиста новая тропа — к бухгалтеру, очно-заочное, чтобы было чем кормиться и во что одеваться. Но, засыпая на маленькой уже для его тела койке, Степан молитвой повторял: «Всё изменится». Всё изменилось. Произошла случайность удобная для всех. Счёта на столике, кажущиеся ненужными, идеальными для мусорной корзины. Но в руках Степана они превратились в знакомую задачу, которую приятно вновь решить, чтобы потешить мозг. Как можно сократить расход, как повернуться к закону другим боком. Степан расписал на листке решение быстро, легко, будто водил ручкой по контуру слов. И положил в карман, позабыв. А когда приносил главе чай, — с чабрецом, чтобы не болеть — то бумажка с легкомысленным ответом упала прямо к жестким тапочкам. Сердце Степана забилось в горле, как рыбина, поднятая на крючок. Глава поднял сложенный несколько раз лист двумя пальцами, словно платок прокаженного, и раскрыл его. Читал долго, зрачок чуть дергался от строчки к строчке. К концу Степан успел внутренне себя похоронить и попрощаться с работой. Но мигнула короткая улыбка, и из морщинистого рта выпорхнула сдержанная похвала. Вверх по трудовой иерархии на несколько ступеней, от лакея до личного помощника. Степан забыл про работу руками, вечное движение, теперь только неустанное мельтешение мыслей — успей поймать правильную и выпустить наружу. Счета, договоры, чеки шли через него. Калькулятор — неразлучный помощник, лежащий около правой ладони, всегда готовый. Открытия же новые обрушились холодной водой на неподготовленного Степана: у семьи Терлецких оказалось непозволительно много денег. Особняк, в котором все жили, мимолетный каприз безымянной жены. А ведь ещё были машины, которые не сосчитать с одного раза, здания заграницей, драгоценности, антиквариат, бизнесы малые и средние, созданные не для прибыли скорее, а для игры в начальника. Всё благодаря накоплениям прошлых поколений, обладавших невероятным умом и прозорливостью. У Степана ныло сердце — это было несправедливо. Он дрался с жизнью каждый день, карабкался к вершине как мог, а кто-то с младенчества не знал невзгод. И прилетела идея, неправильная, злая от усталости: раз по правилам не получается, то можно и нарушить их. План вышел многоуровневым, с излишками, рисками и конечным результатом. Помимо математических расчетов он упирался на общую психологию. По ночам Степан читал Эверетта, Шострома, Бакирова, подсвечивая странички слабым светом от мобильного телефона. Ему не доставало природного очарования или пресловутой харизмы, была только мягкость лица, движений, создававшая иллюзию комфорта и доверия. Немного манипуляции, подёргивания чужими эмоциями, и кровь удивительным образом становилась общей. Степан не чувствовал в себе хищнических навыков, но даже без них видел, кто был самой глупой и безвольной овцой. Женушка главы мелькала то в одной комнате, то в другой, точно мотылек с ободранным крылышком, не готовый умирать. Сидела в гостиной, нога на ногу, треп по мобильному с подружкой из йога-центра; кухня, водила ложкой по донышку обезжиренного йогурта; библиотека, скользила холеным пальцем по корешкам классиков, будто прочла их всех, а не видела названия впервые. Степан не преследовал её, но неизменно оказывался рядом. Заговорил не сразу, а когда скука затерялась на беленьком личике. Женушка отвечала с нелепой ленцой, присущей аристократом прошлых веков, но вскоре слова её трещали, как пустая скорлупа орехов под ногою. Он кивал в такт предложениям, не слушая фраз, смотрел прямо в зрачок, не отрываясь, касался невзначай то кисти её, то коленки, без пошлости — сочувственно. Прошла неделя и — бац! — они лежали переплетенные, нагие, скользкие, на хозяйской постели. Златая головка на груди, а подпиленный ноготок водил непонятные круги, похожие на руны, по животу. Улыбка не красила губы Степана от совершенного первого шага, такого быстрого и удачного, он думал мучительно долго, мял мысли со всех сторон, пока не решился чуть поменять тактику. Слова — сильнейший яд, что ранят разум, стирают реальность и подсовывают новую, искаженную. Он шептал женушке в ухо, в самое нутро любовные банальности, от которых больно языку от сладости. Поносил её мужа, человека занятого, холодного, не понимающего потребностей дорогой сердцу дамы. Она соглашалась активно, пламенела и сама бранилась на всех и вся под поглаживания по голове. Степан же речи её записывал незаметно на телефон, а после прятал в недрах памяти, в укромную папку. Когда минули месяца их связи, он искусил её на действие, опасное, но дающее долгожданное освобождение. Всего и надо было, что разобраться с тормозами на машине. Глава семейства водил сам, водителей не нанимал, изредка упоминал, что езда — отдушина души. Правил не нарушал, не газовал, с ГИБДД не конфликтовал, идеал среди хозяев дорог. И погибнул так смешно, до мурашек в животе, — вылетел через ограждение, не сработали тормоза. Похороны получились зрелищными, но пришло совсем мало, человек двадцать. Оркестр, гроб из ореха, напудренный покойник, прячущий порезы от стекла, младший сын, упавший от истерики в обморок, старший, несший гроб с лицом будто безучастным, женушка с ногами постоянно подгибающими, цепляющая за Степана. Рыдала по-настоящему, с соплями, иканьем, глазами красными, точно угли. Никто не смел придраться к правдивости зрелища. Завещание покойник не оставил, так что распределили по закону: половину жене, остальное делили дети. Выяснялась неожиданная, но важная деталь: младший сын оказался недееспособным — психика его поломана, необходим опекун. И вновь Степан женушку зачаровал речами, объясняя выгоду покровительства над больным. Оставалось убедить самого младшенького. Он был издерганным, плаксивым и невзрачным, как осеннее утро. Настоящий ребёнок, которому не хватало внимания, но уже не мужского, страстного, а братского, семейного. Степан водил младшего по театрам и музеям, слушал сумбурные истории о замках старых со стенами, откуда доносились стоны, ел с ним в кафешках, где народу поменьше. Между ними образовались отношения странные, несколько больные с привязанностью, которая переходила границы. Но младший был согласен на опекунство, ведь мать его родная померла. Лишь это было главным. Старший сын — весь прямой, строгий, словно недавно покинул военную академию — не подавался на ухищрения Степана. Это восхищало и злило. Он был собранным, сообразительным, не гордящимся собственным положением, а пытающимся добиться чего-то самостоятельно. Они могли бы подружиться, но в другой жизни, никогда тот мешал плану, что приближался к концу. Степан решил помучить себя и избавиться от старшего путем законным. На юридических форумах его знавал каждый пользователь и модератор, своды законов и прав башнями копились вокруг кровати и на тумбочке, изредка падая от криков матери. И ночью, когда по небу скользила яркая, плоская луна, он нашёл способ победить. Женушка уже бывшая без пререканий согласилась помочь, в отличие от младшенького, который побаивался родного братца. Степан увещевал его, всё больше разрушал, разбивал покрытое трещинами сознание, наговаривал, какой старший мерзавец, не помогал достаточно отцу, а они те, кто захотели добиться правосудия. Младший сдался. Суд длился несколько месяцев, напоминая гладиаторскую арену для адвокатов. Битва выматывающая, сложная, настоящий вызов для профессионалов. Цель — отстранить от наследства старшего. Лживые свидетели, подкупленный судья, прокурор лучший по стране. Степан пошёл на риск — и не проиграл. Он был вымотан, но счастлив. Доля отошла к младшему. Дальше — последняя часть плана, самая трудная, требующая концентрации и усилий. Степан обхаживал бывшую женушку Телецкого долго и нудно, несмотря на сковывающую их тайну. Подарки дорогие, в ущерб себе, рестораны, мастер-классы по лепке, арт-вечеринки, ночи бурные, громкие, и выслушивание пустословия. Ради неё он постригся, купил пару костюмов и бегал по утрам — на зал не хватало денег. Продолжал баловать ядовитыми речами, которые скрывались под уверениями в любви. Женушка не вытерпела и согласилась выйти за него замуж. Церемония вышла скромнее, чем похороны Терлецкого. Расписались, поцеловались и уехали вместе с младшим на острова, к солнцу, парной воде и пляжу, щекотавшему ступни. День изо дня Степан клялся ей в верности полной да так усилено, что она назначила его доверительным лицом в финансовых вопросах. Была настоящая идиллия, пока Степан не обратился в полицию с признанием: его жена — убийца. Роль опомнившегося мужа сыграл отнюдь не хорошо, но подозрений не вызвал. Признался, что до смерти Терлецкого они были любовниками, но о её желаниях никогда и не задумывался, хотя она много раз ругала бывшего мужа. Предоставил записи на телефоне, сказав, что сделал их случайно, а после позабыл. Недавно копался, обнаружил, послушал и ужаснулся. Да ещё эти тормоза у Терлецкого… Внушил младшему, который вновь предстал перед судом, что мачеха использовала их всех во имя корысти, и как только она попадет в тюрьму, Степан позаботится о нём. Тот не посмел противиться. Женушка же в клетке выглядела выцветшей, осунувшейся, точно ей отсекли щеки. Говорила тихо, выжимая из себя слова, как воду из мокрого полотенца. Ничего не опровергала, но и Степана не втягивала. Под вечер огласили приговор — десять лет тюрьмы. Женушка ничего не сказала, стала агнцем, которого ведут на убой. Степан въехал с младшим в бывший особняк Терлецких, попрощавшись с квартирой-камерой. Обосновался в кабинете: стол из красного дерева, шкафы с документами важными и не очень, компьютер известного бренда, именная кружка с кофе. Он пил по чуть-чуть — редкое касание губ к горячему. На мониторе — колонки цифр, то, что он получил, то, что заслужил. И впервые за многие годы Степан позволил себе искренне улыбнуться.