Возмездие

      — Мирабель, — твердый голос Альмы звучит ударом в колокол. Она непреклонна, смотрит на внучку ядовитым взглядом обрамленных морщинами глаз и качает головой в негодовании.       Девушка замолкает, стоит, сжав кулаки, и поджимает губы, с коих еще минуту назад то и дело срывалось запретное имя. В ее карих глазах — страх, раздражение и крупица стыда. А еще непонимание. Что она сделала не так? Неужто ее вина в том, что сорвалась помолвка Исабелы? Она всего лишь хотела выявить причину гибели Волшебства! И в чем, dios misericordioso, так провинился ее дядя, что даже одно его упоминание способно вызвать гнев Господень?       — Бабушка, ты не понимаешь, я… — начинает было оправдываться Мирабель, но матриарх семьи одним-единственным взмахом руки обрывает ту на полуслове.       — Мне все это надоело, Мирабель Мадригаль, — абуэла хмурится пуще прежнего. — Прекрати вести себя так, будто тебе все дозволено. Подумай о своей семье. Исабела вне себя от ярости, Луиза не прекращает рыдать, а Пепа устроила такой ливень, что весь Энканто скоро уйдет под воду!       Молчит, переводя дух, и вновь открывает рот, бросая упреки:       — И не смей больше и слова говорить о Бруно! Он предатель и трус, недостойный памяти.       Мирабель хочет возразить, заявить, что она любит семью больше жизни и никогда не желала никому из родственников зла, что всего лишь нашла дядино видение, являющееся нужным ей ключом, но слова встают поперек горла острым лезвием, и девушка, сопротивляясь воле, проглатывает их. А затем срывается с места и под суровые оклики Альмы убегает в свою комнату.       Пожилая женщина лишь презрительно хмыкает и выходит из зала, совсем не подозревая, что за ней следят. Пристально и осуждающе.       Бруно упирается сухими ладонями в шероховатые доски и смотрит наружу сквозь щель в стене, застав всю перепалку между матерью и племянницей от начала и до самого ее дрянного конца.       — Какая чушь! — громко заявляет мужчина, старательно меняя голос, и, наконец, отмирает, идет, опираясь о пыльные стены, а на лохматую голову накидывает капюшон. — Трус, предатель, ха! Не слушай ее, амиго. Старуха выжила из ума.       Добравшись до своей каморки, шаркающей походкой идет к истрепанному креслу и садится, тут же откидывая голову и размыкая пересохшие губы, протяжно выдыхает и силится не закричать. Гнев, обращенный к матери, сжигает его изнутри, вынуждая сжимать ладони в кулаки и стискивать зубы так, что, кажется, по ним вот-вот поползут трещины; покуда за стеной слышатся приглушенные всхлипы племянницы, режущие сердце.       — Не лги себе, Эрнандо… — проговаривает вновь вернувшимся хриплым тоном, смотрит на измазоленные после тяжелых работ с известью руки — некоторые из них помечены засохшей кровью — и заходится в пронзительном смехе. — Ведь неправда это!       И крысы в темных углах испуганно зыркают глазками‐бусинками — безумен хозяин их. Ох, безумен.

***

      — Бруно.       С юного возраста Бруно знал — если мать обращается к нему полным именем вместо ласкового «Брунито» — жди беды; а, значит, она либо недовольна, либо намеревается дать отвественное задание. И, честно сказать, Бруно с удовольствием предпочел бы первое.       Завтрак, что был минуту назад, закончился, и члены семьи Мадригаль занялись каждый своим делом. И Бруно последовал бы их примеру, однако строгий голос Альмы останавливает молодого парня, и тот замирает, чувствуя худой спиной неотрывный взгляд.       — Да, мама, — поворачивается, смотрит на женщину большими, испуганными глазами и сжимает в длинных пальцах зеленую ткань не по размеру огромного пончо. А Альма смотрит в ответ, и в ее взгляде искрится притворная нежность. Женщина мягко улыбается, вопрошая подойти жестом, и складывает руки, глядя, как сын неуверенными шагами возвращается в столовую.       — Бруно, на рассвете заходил сеньор Дельгадо, — от слов матери юный Мадригаль невольно съеживается, зная, что за этим последует. — Спрашивал, готово ли его предсказание. А за ним сеньор и сеньора Маркес и сеньорита Нуньес. Что скажешь?       Бруно хмурится, но не удивляется. Чего еще было ожидать от его матери, что готова родных детей променять на репутацию? Но, несмотря на явное раздражение, не смеет перечить.       — Д-да, мама… — едва слышно отвечает, опуская глаза в пол.       Лицо Альмы в мгновение меняется: морщины разглаживаются, брови взметаются к волосам, а губы тянутся в ласковой улыбке. Пока Бруно не знает, куда себя деть, женщина подходит и любовно проводит ладонью по макушке, на что Бруно реагирует неоднозначно — вздрагивает и отходит на шаг. Но мать игнорирует, даже не удосужив сына взглядом.

***

      Приглушенный зеленый свет освещает пещеру предсказаний, когда Бруно выкладывает в ряд три пластины. Встает во весь рост, окидывает взглядом и тут же фыркает, ведь перед ним — ни одного хорошего видения. Урожай сеньора Дельгадо пожрут насекомые, сеньор и сеньора Маркес, что сейчас находится на девятом месяце беременности, потеряют ребенка, а сеньорите Нуньес предначертана несчастливая любовь.       Все как на подбор плохие, и Бруно чувствует, как к горлу подкатывает ком. Ему не нужно гадать; понимает — этим предсказаниям рады не будут. Но есть ли выбор? Никакого. Если Альма дает поручение — голову сложи, но выполни. В противном случае клеймо изгоя неизбежно. Как в семье, так и во всем Энканто.       Проклятые стекляшки хочется разбить, порушить на множество ярко-зеленых осколков и зарыть, закопать глубоко в песок, чтобы ни единая живая душа никогда их не нашла. А коль мать спросит — сказать, что давно все раздал, и никто, ни один горожанин не упрекнул их семью в дурном.       Но разве так можно? Обманывать семью, город и самого себя? Никогда — отродясь и вовек — он не сможет воспротивиться тому, что проклят. Обременен страшной силой, и Альма совершенно не права, раз считает, что ее сын одарен Волшебством.       Не найдя сил даже для того, чтобы выругаться, Бруно собирает предсказания в небольшую вязаную сумку и перекидывает через плечо. Осматривает пещеру поникшим взглядом и выходит, покидает комнату и пересекает зал, спешно направляясь к входной двери. Чем быстрее он раздаст предсказания — тем быстрее сможет забыть обо всем, как о страшном сне.       — Бруно?       Парень замирает, закрывая глаза, и хмурит брови, недовольный тем, что его потревожили. И, вдохнув воздух в легкие, оборачивается, чуть ли не нос к носу сталкиваясь со старшей сестрой.       Пепа широко улыбается, упирая костлявые руки в бока, и выглядит как никогда счастливой, даже несмотря на рыжие кудри, торчащие во все стороны и напоминающие скорее песочную бурю. Ну, или гнездо.       — Куда это ты собрался в такую рань? — не унимается девушка, и взгляд ее зеленых глаз в моменте натыкается на сумку, прилегающую к пояснице брата, а пальцы тянутся из любопытства. — Что это? Небось опять предсказания свои несешь?       — Н-не трогай… — протестует Бруно, шарахаясь от Пепы, и прячет ношу за спиной. В его каре-зеленых глазах помимо раздражения плещется закоренелый страх. Пепа слишком громкая и болтливая, и один лишь Бог знает, чем обернется его неосмотрительность.       Хосефа, язвительно цыкнув языком, складывает руки на груди и вскидывает подбородок, благодаря чему ее огненные локоны забавно подпрыгивают. Бруно подавляет смешок.       — Ишь ты, показывать он не хочет. А я все маме расскажу, что ты опять плохие вещи нагадал, вот и боишься.       Слыша эти слова, Бруно затаивает дыхание. Его и без того бледная кожа становится похожей на мел, а пальцы до побеления костяшек впиваются в заветную сумку. Будучи неконфликтным, Бруно терпеть не мог скандалы и всегда избегал их по мере возможности. Стараясь не обращать на себя внимания. Либо же бегством. В сложившейся ситуации отлично подойдет второй вариант. Но, стоит отойти, нужда бросить в ответ что-нибудь не менее колкое бурлит в груди кипящей лавой.       — А я… я расскажу, что ты по ночам сбегаешь к Феликсу!..       И, пока Пепа стоит, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба, срывается с места и мчит вон из Каситы. Длинные волосы треплет ветер, шумит в ушах. Отдаленные крики сестры лишь подливают масла в огонь и, вероятно, где-то позади бурят землю разверзнутые небеса. Но быстрые ноги несут как можно дальше от родного дома, вглубь многолюдных городских улиц.       Останавливается лишь когда начинает колоть в боку, упирается мокрыми ладонями в согнутые колени и глотает воздух, восстанавливая привычный ритм. Взмокшие волосы спутываются, сердце колотится, норовясь вот-вот вырваться наружу, а ноги дрожат, точно у дряхлого старика. Всевышний наделил Бруно талантом быстро бегать, но вовсе не подумал о последствиях.       Когда дыхание выравнивается, а сердце перестает биться загнанной в клетку птицей, Бруно выпрямляется, отчетливо слыша, как хрустят суставы.       — Да уж… вроде семнадцать лет, а чувствую себя на все пятьдесят, — бубнит себе под нос, горько усмехаясь и, наконец, обратив внимание на проходящих мимо горожан, бросающих недоуменные взгляды, надевает на голову капюшон. Так спокойнее и почти не страшно.       Первым, кому Бруно решает нанести визит, был Кристобаль Дельгадо. Старый вдовец, души не чаявший в своем огороде, по мнению Бруно, тронулся умом после смерти жены. Пилар была мягкой, приятной женщиной, посвятившей себя целиком ухаживанию за садом, благоухающим ароматами бананов, дынь и свежестью проливного дождя. Но судьба не щадит никого, и сеньоре Дельгадо было предначертано погибнуть в огне из-за уличной шпаны, что ни с того, ни с сего решила поджечь дом супругов ради забавы. Кристобаль в ту ночь выпивал в таверне с друзьями, и о трагедии узнал лишь к вечеру следующего дня, когда соизволил проспаться после бурного веселья. Долго он еще горевал о супруге, заливая печаль нескончаемыми потоками агуардьенте, и винил в случившемся кого угодно, но только не себя. Однако, видимо, в конце концов понял, что, будь он в ту ночь дома, пожар можно было бы предотвратить. И с тех пор Кристобаль Дельгадо охраняет сад, что так любила Пилар, как зеницу ока.       Глубоко вздохнув, Бруно стучит костяшками пальцев о деревянную дверь и, схватившись обеими руками за ремешок сумки, ожидает на ступенях.       Спустя секунды дверь открывается, и на порог выходит высокий седой мужчина, моментально расплывается широкой улыбкой и приветственно разводит руки.       — Брунито! Рад видеть. Ты принес хорошие вести?       А Бруно не знает, что сказать. Стыдливо опускает голову, и теперь из-под капюшона видны лишь нижняя часть лица и несколько непослушных угольных прядей.       — Д-да, но… — выдавливает тихое, но его тут же перебивают. Всплеснув руками, сеньор Дельгадо сводит седые брови к переносице:       — Что «но»? — голос мужчины как по щелчку пальцев преобретает строгий оттенок. — Выкладывай давай.       Выбора нет. Судорожно выдохнув, Бруно расстегивает ремешок и, нашарив нужную пластину, вытаскивает. Долго не решается передать в руки Кристобаля. Но что ему остается? Сбежать, словно крысе? При таком раскладе не миновать нагоняя от матери. И это лучшее, что может произойти.       Дрожащими руками Бруно протягивает предсказание мужчине, и улыбка на лице последнего меркнет, уступая место негодованию и злобе.       — Это… это мой сад? — басит, пристально глядя на зеленое стекло, пока Мадригаль не знает, куда себя деть, и пытается породниться с землей, ожидая худшего. И это худшее наступает.       Швырнув видение, Кристобаль разбивает его о твердый гранит, скалится желтыми зубами, и в его черных глазах полыхает ярость — неистовая, неукротимая.       Бруно отскакивает, спотыкаясь о собственные ноги, в ужасе смотрит на рассвирепевшего мужчину и инстинктивно прикрывается руками.       — Я… я… Сеньор Дельгадо, это не то, о чем Вы…       — Ты!.. Ты… hechicero maldito!..       Голос Кристобаля звучит, точно гром среди ясного неба, а тяжелая рука с остервенением хватает Бруно за капюшон, задевая волосы, и тот скулит побитым щенком, старается отбиться от нападок кулакими, но что может хиляк вроде него против грузного верзилы?       — Ты ответишь за свои выходки… — сеньор Дельгадо склоняет Мадригался, но тут же сгибается сам и падает, ведь Бруно одним точным движением пинает обидчика в колено и убегает, пока осаженный, сбитый с толку мужчина бросается проклятиями направо и налево.       Городские улицы пролетают мимо цветными картинками, ноги практически не чувствуются, а оставшиеся видения звучно бьются друг о друга в вязаной сумке, и один лишь Господь знает, как они уцелели.       Забежав в первый попавшийся переулок, Бруно прислоняется спиной к стене, оседает, сгибая натруженные колени, и задыхается. Благо, Кристобаль не решается на преследование, и это радует. Но, тем не менее, выходить на свет не хочется. Но надо… надо отдать предсказания тем, чьи судьбы запечатлены на них зелеными всполохами.       Когда Бруно идет по дороге, в сторону дома супругов Маркес, все вокруг предстает в враждебном свете. Словно каждый второй мимо проходящий человек скрывает за каменной маской желание перекреститься при виде нерадивого сына Мадригаль. И это чувство гложит, напрягает, обращает внимание на единственную радость — наличие капюшона у пончо, за которым можно спрятаться от чужих осуждающих глаз. О истории семьи, в гости к которой он направляется, Бруно знает не много. Единственное, о чем Лусио Маркес рассказал ему — бесплодие жены и тщетные попытки завести ребенка. И сейчас, когда им это, наконец, удалось, и уже немолодая Фернанда забеременела, главе семьи не терпится узнать, здоровым ли родится малыш. Вот только… исход совсем не такой, каким Лусио его представлял. Пластина, что покоится за вязаной тканью, содержит не самую приятную картину: сидящая на стуле Фернанда, спрятавшая лицо в ладонях, и муж, склонивший голову в трауре.       Беда не приходит одна, не так ли? Последняя мысль в голове Бруно, когда он слышит зовущий его голос:       — Эй, Мадригаль! Постой-ка.       Желание поскорее скрыться и не вступать ни с кем в контакт тянет прочь, но Бруно все равно останавливается, нерешительно поворачивается на оклик и замирает. В одном из приближающихся парней узнает сына Моизеса Креспо — городского сапожника и человека, чье будущее он изрек с месяц назад. И то видение было ни чем не лучше нынешних.       — Куда это ты собрался, а? — низкий голос Рауля Креспо идеально подходит ему, высокому и коренастому громиле, по сравнению с которым юный Мадригаль кажется никчемным муравьишкой.       — Не твое дело… — бурчит Бруно, совершенно уверенный в том, что его не услышали. Тем не менее, вестимо, Рауль наделен не только выдающимися физическими данными, но и чутким слухом.       — Не мое дело, говоришь? — на устах парня ухмылка, но в голосе звучит желчь, а карие глаза переполнены неподдельной яростью. — Я знаю, ты снова тащишь людям эти гадкие предсказания! Мало тебе моего бедного отца, едва не схлопотавшего удар. Ты и другим решил напакостить! Ну уж нет.       Схватившись за сумку, Креспо прикладывает минимальные усилия, срывая ее с хрупких плеч Бруно, и тот падает на землю, больно ударяясь коленями, и издает звук, похожий не то на вскрик раненого, не то на блеяние ягненка, ведомого на убой. Волосы падают на лоб, но это не мешает наблюдать за тем, как предсказания разбиваются о почву, разлетаясь тысячами ярко-зеленых искр. Сумку брезгливо отбрасывают, а самого Мадригаля хватают за плечи, толкают назад, роняя на ягодицы. И не успевает Бруно понять, что происходит, как его тотчас же бьют кулаком по лицу. Хватаясь за разбитый нос, он чувствует, как по пальцам стекает разящая металлом, теплая кровь. Приятель Рауля вдруг бросает упрек в его сторону, но вандалу, кажется, абсолютно наплевать.       — Больше ты не принесешь никому несчастий, — сплевывает напоследок Креспо, брезгливо отряхивая руку от крови, пока Бруно сверлит его взглядом, полным боли, и тщетно пытается остановить нескончаемый поток алой жидкости, лишь больше размазывая ее по лицу.       Они уходят. Бруно смотрит по сторонам в надежде найти сочувствие в глазах горожан. Но видит лишь скрытое за безразличием презрение.

***

      Дорога в Каситу походит на сон. Когда он, грязный, окровавленный, и без сумки переступает порог, Джульетта прерывает разговор с Альмой и бежит, сломя голову, к брату. Ее обеспокоенный голос он слышит, как если бы тот раздавался из-под толщи воды. Пока старшая сестра осматривает лицо, обнимает за плечи и ведет в сторону кухни, Бруно косится на мать. Помимо испуга на ее лице он видит зарождающееся раздражение.

***

      Волшебная арепа Джульетты исцеляет разбитый нос, но душа остается искалеченной. Поднимаясь в пещеру предсказаний, Бруно неотрывно смотрит себе под ноги, где-то на краю сознания желая оступиться, упасть, пролететь тысячи метров вниз и разбиться насмерть. Что его останавливает? Быть может, инстинкт самосохранения… или мизерные надежды на лучшую жизнь.       Закрывая за собой массивную дверь, он осматривает заваленный песком каменный пол, и все видится чужеродным, сюрреалистичным, самым настоящим бредом сумасшедшего. Но Бруно все равно отчерчивает круг и садится в центр, привычным движением зажигает спичку и позволяет сухим листьям вспыхнуть ярко-оранжевым пламенем. В этот самый момент ему становится плохо. Ладони потеют, пальцы впиваются в колени, а кадык нервно дергается, но он должен, должен попробовать. Обязан предсказать хоть что-нибудь хорошее.       Голова раскалывается болью, когда глаза Бруно загораются ослепительным зеленым цветом, а песок вздымается в воздух, образуя магический купол. Ему страшно. Ему безумно страшно, но он пытается думать о горожанах, о их судьбах, задается конкретным вопросом о будущем каждого из них. Но, стоит изображениям сформироваться, Бруно прикусывает язык, лишь бы не закричать в отчаянии. Смерти, болезни, невзгоды — все, что угодно, но ничего положительного. Пластина за пластиной видения опускаются в руки предсказателя, и от картин на них безумно хочется выколоть себе глаза.       Песок осыпается, отдельными крупинками оседая в волосах Бруно, но он не обращает внимания на дискомфорт, склонившись и схватившись за голову, пальцами зарываясь в спутанные пряди, оттягивая их так, будто намереваясь вырвать с корнем.       Предсказания лежат перед ним ровным строем, светят столь сильно, что ноют глаза. Бруно громко сопит сквозь сжатые зубы, весь дрожит, как при морозной стуже, и, в конце концов, сдается.       Один за одним, видения разбиваются о каменный пол, рушатся, крепко сжимаемые в узловатых пальцах, превращаясь в острые осколки, и Бруно режется о них, дает волю крови выступить на бледных костяшках, но не оступает и доводит дело до конца. И, когда чудовищные картины превращаются в груду сияющего стекла, вновь падает на колени, не обращая внимания на прилипшие ко лбу кудри. Давящую тишину пронзает отчаянный крик.       Бруно кричит, надрывая голос, оголяя два ряда белых, несколько кривоватых зубов, и бьет себя по бедрам кулаками, не заботясь, не думая о том, что останутся синяки.       Когда голос дает слабину, он опускает голову, тщетно пытается восстановить сбившееся дыхание, смотрит-смотрит-смотрит на осколки и в сердцах ударяет по ним руками, разрезая плоть и окропляя мягкий зеленый цвет ярко-красным. Затем садится, смотрит на истерзанные ладони и застывает, завороженный кровью, стекающей по тонким запястьям.       «ты не закончил» — мелькает в голове мысль, и произносится она совершенно инородным, незнакомым баритоном. Бруно с ним соглашается.       Несколько следующих порезов он наносит намеренно, выбрав из груды осколков наиболее острый. Проводит по мягкой коже, тут же втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, и звук этот отражается от каменных стен чересчур громко. Красные полосы хаотично чередуются, наползают друг на друга, покрывая предплечье почти полностью, и лишь запястье, испещрненное бледно-синими венами, остается нетронутым. Бруно раздумывает, смотрит на него, и принимает решение: подносит осколок, впивается острым краем и проводит неспешно, но, стоит приблизиться к вене, останавливается. И тут же отбрасывает.       — Еще не время, — и встает, выходит из пещеры предсказаний, сдвигая тяжелую дверь с места и оставляя следы своих идущих против Бога деяний в темноте.

***

      — Да… еще не время, — машинально протягивает Бруно, сидя в кресле; заворачивает рукав бордовой рубашки, и в свете лампы легко различает белые, выпуклые шрамы. Поджав губы и опустив ткань на место, он возносит глаза к потолку. Где-то там, наверху, его семья живет своей жизнью. Они смеются, беседуют, радуют город дарами, не подозревая, что где-то здесь, в стенах Каситы, сидит позабытый ими всеми изгнанный дядюшка, брат, сын.       Мирабель затихает, но Бруно не дурак — он знает, что сердце племянницы истекает кровью, как и его. Но он ничем, абсолютно ничем не может помочь. Мужчина не замечает, как по щетинистой щеке течет первая и единственная слеза, плавно скользит по подбородку и спадает вниз, впитываясь в зеленую ткань выцветшего пончо. Он сжимает кулаки, впивается отросшими ногтями в суховатую плоть, невзирая на острую боль, принесенную треснувшими мозолями. Хочется встать, разбежаться и удариться головой о стену. То ли правильное решение? Грохот вне сомнений услышит Долорес, да и запросто может не получиться. Разве что лоб расшибет да и выдаст себя с потрохами. Нет, он должен поступить иначе. Должен выбрать путь, что решит его проблемы раз и навсегда.       Дождавшись ночи, Бруно пробирается в коридоры второго этажа, спускается по лестнице, аккуратно ступая, чтобы никого не разбудить. Где-то там, в погребе, есть винные бочки. И все они крепко перевязаны толстой веревкой, предотвращающей непредномеренное открытие или обвал. Он знает, ведь в периоды отчаяния не раз наведывался туда, чтобы отведать искусного напитка, приготовленного умелыми руками Джульетты, а потом корил себя, ведь все подозрения падали на племянников. А их он любил до беспамятства.       Спустившись, Бруно осматривается, выбирая. Подойдя к нескольким бочонкам, берется за колючую бечевку и распутывает ее. Получается не сразу — Агустин и Феликс постарались на славу, перетянув их грубой силой, и Бруно больно натирает руки, но все же справляется.       На долгие секунды его напряженный взгляд останавливается на сжимаемой в руках веревке. В определенный момент протяжно выдыхает, расслабляясь, и прячет ворованное под пончо.       Когда Бруно поднимается на второй этаж и собирается отодвинуть картину, скрывающую проход в лабиринт, он вдруг натыкается глазами на одну-единственную не сияющую дверь в конце коридора. И та, словно притягивая, заставляет подойти ближе, провести рукой по обшарпанной бледно-бирюзовой поверхности, медленно опускаясь и касаясь подушечками пальцев ручки. Мягко, мужчина поворачивает ее и приоткрывает дверь.       Мирабель лежит на кровати, скукожившись, поджав под себя ноги, и крепко обнимает подушку. Бруно лихорадочно размышляет, но все же набирается смелости и заходит, прикрывая за собой дверь. Касита на радостях встречает его, поочередно выдвигает ящики комода, машет дверцами шкафа, и те пронзительно скрипят.       Бруно прикладывает палец к губам, моля дом замолчать. До этого возбужденная Касита отзывается и заканчивает свою тираду. Мужчина, улывнувшись, нежно проводит ладонью по стене:       — Спасибо.       Мирабель же лишь несколько гримасничает во сне и ерзает на кровати, подбирая удобное положение. Бруно подходит ближе и неотрывно смотрит на племянницу из-под неизменного капюшона. Без сомнения, сейчас он похож на мрачную тень, нависшую над невинным спящим дитем, и где-то в глубине души Бруно чувствует себя самым настоящим ночным чудовищем.       Видимо, девушка ненароком уснула, когда плакала, и даже не соизволила переодеться, так и оставшись в своем ярком, расшитом ослепительными узорами платье. Ее слегка румяные щеки блесят подсохшими дорожками слез, волосы, и так зачастую торчащие во все стороны, пуще прежнего растрепались, а очки съехали набок.       Умиротворенный вид спящей племянницы вызывает у Бруно улыбку, но улыбка эта выходит грустной — он знает, стоит ей проснуться, как все тяжелое бремя, ношенное пятнадцать лет, с новой силой спадет на девичьи плечи.       Осторожно и медленно, мужчина проводит ладонью по мягким кудрям и наклоняется, легко касаясь губами горячего лба. Мирабель хмурит широкие брови, морщит нос, и дядюшка усмехается, напоследок заправляя выбившуюся прядь племяннице за ухо.       — Прощай, Мирабель, — произносит тихо, и шепот этот походит на трепетание крыльев бабочки. — И… прости меня за все.       Покидая детскую, Бруно чувствует себя как никогда спокойным. Дышит глубоко, вздыхает и все так же улыбается, возвращаясь в застенки.       Крысы пищат, встречая хозяина.       — И про вас я не забыл, — пальцы ловко вытаскивают из-под пончо несколько ареп и кладут их на пол. — Надеюсь, Джульетта не будет против.       Зверьки с радостью набрасываются на угощение. Бруно улыбается. А после выходит из комнаты.

***

      Найти подходящее место оказывается легче, чем думалось. Всего-то несколько минут побродить по пыльным коридорам, внимательно осматривая потолки и, в конце концов, обнаружить несколько поддерживающих толстых балок.       Забираясь на старый деревянный ящик, Бруно выуживает из кармана складной ножик, которым несколько лет назад выцарапывал именную тарелку на дряхлом столе, и задумчиво осматривает поверхность над головой. Отсчитав несколько сантиметров, он вонзает острие в податливую материю и принимается выстругать слова. Режущий уши звук, словно по стене ведут острыми когтями, заполняет помещение, а деревянная стружка с тихим шелестом опадает на пол. Высоким ростом Бог Бруно не наделил, и от того приходится вставать на цыпочки, кое-как удерживая равновесие на то и дело норовящем завалиться на бок ящике. Мысленно радуется, ведь возмездие за его грехи не за горами, и он, наконец, сможет позабыть о всех серых днях, прожитых за пятьдесят лет жизни.       Закончив, Бруно одним простым движением складывает нож и осматривает свое творение: кривыми, большими буквами надпись гласит: «por favor, perdóname. que el señor descanse mi alma». Довольный проделанной работой, он кивает и тут же слышит позади себя встревоженный писк.       Догадаться, кто решил его навестить, не составляет труда. Собравшись в кучку, несколько крыс поднимают в воздух носики, шевеля усами, и смотрят на хозяина во все глаза.       — Что, ребята? — усмехается Бруно, юрко привязывая украденную веревку к дереву. Одна из крыс взбирается на ящик и повисает на пончо, крепко вцепившись когтистыми лапами в ткань. Цыкнув языком с десяток раз, мужчина отрывает грызуна и бережно садит к остальным. — Незачем останавливать меня. В конце концов, кто хватится такого старого негодника, как я, верно?       Быть может, лишь только если Долорес расслышит шум… или если он пробудет здесь слишком долго.       — Время пришло, — уверенно шепчет Бруно, накидывая на шею петлю, и выпинывает ящик из-под ног.