Пробежка

      Он забыл, когда они с Кьёкой в первый раз вышли на пробежку вдвоем. Так всегда случается: сначала не придаешь значения простому событию, а когда понимаешь, каким же это должно быть ценным воспоминанием – уже поздно, все вылетело из головы...       Каминари оттолкнулся кроссовком от шуршащего, темно-оранжевого полотна дорожки, нагоняя девушку. Их взгляды встретились. Она улыбнулась ему, возвращая глазами и легкое смущение, и радостный блеск. Сердце в груди юноши стучало стремительно – не только от бега. Стараясь не сбить дыхание, Каминари легонько кивнул Кьёке. Он знал, что девушка должна чувствовать то же самое. Убегать от чувств, горячим пыланием распаляющих щеки. Бороться с самой собой – и задерживать готовую опуститься на гравий ногу, чтобы вновь поравняться с ним. Отводить взгляд, и тут же снова смотреть – из-под разметавшейся, роскошной, переливчатой челки. Каминари сто раз говорил Кьёке, что у нее красивые волосы. А она лишь краснела. И мямлила что-то в ответ. Колола его ушными штекерами в бока и переводила тему.       Парень не мог ею налюбоваться. Девушка бежала умело, разве что чуть отрывисто размахивая локтями – и все-таки ровно. В такие моменты Каминари вспоминал тест на использование причуд, который в первый же день обучения предложил им учитель Айзава. Это тоже было одним из тех самых событий, о которых жалеешь, что не запомнил все в мельчайших подробностях. В тот день парень думал только о результате – еще бы, ведь Айзава пригрозил, что отчислит занявшего последнее место! Но теперь, дыша глубоко, жарко и ровно – августовский воздух окатывал лицо тугими, освежающе-теплыми волнами – Каминари все никак не мог избавиться от мысли: Кьёке, как и ему самому, не удалось улучшить своего результата, применяя причуду. Бег, прыжки, метание мяча – тонкие, чувствительные ушные штекеры девушки оказались бесполезны во всех предложенных нормативах. (На свою электрическую силу, которую он тогда едва умел использовать без короткого замыкания, парень предпочитал не рассчитывать).       Да, тогда он заботился только о своей шкуре. Как бы не вылететь. А Кьёка? Каминари бежал, поглядывая на нее, и кусал язык: она, такая хрупкая, тонкая, совершенно так же вынуждена оказалась полагаться лишь на собственное тело – и целеустремленность.       Парень бросил очередной взгляд на любимую. О, до открытого признания чувств они с Кьёкой еще не добрались, и Каминари не знал, как бы она отреагировала... Но в мыслях он признавался в любви каждый раз, когда смотрел на девушку так, как сейчас.       У нее были красивые, изящные руки. Не по-девчачьи изящные, вовсе не как у Яойорозу – без пианинной утонченности, никаких покатых, словно вензельки, контуров. Наоборот, руки Кьёки, голые почти до самых плеч (она носила футболку с забавно-короткими рукавами), выглядели почти мальчишескими. Прямыми, худыми – но такими нежными и умелыми. Каминари смотрел вечерами, как девушка перебирает струны гитары. Как пишет на занятиях, переворачивает страницы... Смотрел, и не мог оторваться. Они были столь простыми, прямыми. Прямолинейными. Кьёка любила тонкие браслетики из резинок: они часто сжимали ее запястья, подчеркивая их тонкую, незамысловатую, и такую необычную женственность. Каминари смотрел на сгибы локтей, и на сами локти – чуть угловатые, остренькие, такие, к которым хотелось прикоснуться самыми подушечками пальцев.       А она вздрагивала, когда парень так делал. Вырывалась, отмахивалась, направляла в лицо свои штекеры. И густо, как помидорина, багровела. Лопотала грубости, накручивала штекеры на дрожащие пальцы. И бегала с ним каждое утро. Бывало, Каминари ленился – и тогда бесстрашно-пылающая от смущения девушка вламывалась в мужскую часть общежития. Долбила кулачком в дверь комнаты, не оставляя выбора. Ворчала на него по дороге, зная: он слышит, как у нее подрагивает голос. Как в упреках сквозит ломкая неровность первого, неуклюжего чувства.       Каминари понял, что загляделся: любимая, полыхнув щеками, отдернула глаза и ускорилась. Вырвалась на несколько шагов вперед. Юноша же проводил теплым взором ее светлые локотки. У Кьёки была такая бледная, чистая кожа. Большую часть времени, даже летом, она ходила в классной, небрежно расстегнутой косухе – или, когда речь шла о занятиях, в форменном пиджаке. Так что Каминари особо ценил их пробежки: когда еще он мог увидеть эти простые, уязвимые руки? Разве что в гостиной на первом этаже общаги, или в спортзале, во время занятия по физре – но летнее солнце и свежий воздух ласкали кьёкину кожу только во время этих утренних упражнений. Она была так красива в рассеянном, постепенно крепнущем августовском свете. До смешного короткие рукава трепетали на упругом ветру. Каминари не раз предлагал ей надеть что-нибудь более аэродинамическое – быть может, безрукавку – но Кьёка краснела и отругивалась. У парня в ответ лишь кололо в груди.       Поднажав, он догнал ее снова. Они оба уже сбились с ритма и дышали рвано, невпопад: последний круг подходил к концу. На коже у Кьёки сверкали алмазные капельки пота, волосы липли ко лбу. Ушные штекеры, обожженные, обласканные летним воздухом, инстинктивно вскинулись, угрожающе направляясь в сторону Каминари. Их сердца бились так громко, что юноша с девушкой слышали пульс друг друга. И улыбались: он – наивно, но радостно, а она – отчаянно, смущенно, но с тем же нескрываемым, потрясающим чувством.       – Ты красивая, – выпалил Каминари ни с того ни с сего.       Кьёка в панике прикусила губу, но парень невольно спас ее от необходимости реагировать (а себя – от неизбежного укола штекерами): споткнувшись о кучку гравия, бедняга взмахнул руками. Тщетная попытка сохранить равновесие! Оранжевое полотно дорожки вдруг взвилось, метя Каминари прямо в нос...       Нежные, уверенные, такие беззащитные руки подхватили его. Миг, и парень с девушкой растянулись на земле вместе – но все же мягче, осторожнее, почти без боли. Должно быть, Кьёка сама потеряла равновесие, метнувшись помочь ему.       – Идиот! – Она поспешила отстраниться, выхватила влажные ладошки из его пальцев. – Дубина! Ты не ушибся? Последние мозги растерял!       – Я в порядке!       Это действительно было так. Ощущения – куда приятнее, чем от того же замыкания, случавшегося иногда по нескольку раз за день. А на самом деле, Каминари готов был терпеть и большее: лишь бы, прямо как сейчас, Кьёка была рядом, была так близко – тяжело дышащая, вся такая настоящая, пылающая щеками, пахнущая сиренью, синтетической тканью... Над ее кожей поднималась едва ощутимая, бодрая влага. Должно быть, девушка сейчас наслаждалась своим, одному ее сердцу известным букетом чувств, связанных с Каминари – потому что, подскочив, она сделала шаг назад, затем подалась вперед, явно борясь с собой, стесняясь, но стремясь впитать каждое мгновение.       – Ах, в порядке?! – Ее голос дрожал. Кьёка задыхалась, пот градом катился по ее красивому лбу, трепетал в тонких бровках. – Ну, тогда сейчас получишь! Почему у меня не спросил, в порядке ли я?! Еще парнем себя называешь, дубина...       – Да я же вижу, что все нормально... Я бы заметил... Я... – Каминари, не думая, протянул ладонь, чтобы отряхнуть оранжевую пыль с ее шортов.       Кьёка, зажмурившись, хлестнула ушным штекером ему по запястью.       – Ай! Сорян! Вот это больно было! – взвыл бедняга.       – То ли еще... – Девушка осеклась: живой провод, совершенно помимо ее воли, нежно обвился вокруг руки Каминари. Кьёка тут же разжала петлю, отдернула штекер, отчаянно багровея. – Ну?! Долго будешь сидеть? Поднимайся...       Она мямлила грубовато-беспомощно, так нежно, и так испуганно. Кольнула парня проводком в бок, и тут же выпалила, отворачиваясь:       – Чего у тебя так сердце лупит?! Я даже без штекера слышу...       – От восторга, – широко улыбнулся ей Каминари.       – Это еще почему?! Совсем дурак?!       – Что мы с тобой бегаем, разумеется!       – Это ты называешь бегом?! – Она совсем растерялась от любви, уязвимости, и спряталась, за чем могла: – А ну, ты у меня сейчас на штрафной круг отправишься! Давай! – Штекер вновь впился в его кожу под футболкой.       Кьёка, полуслепая от пота, стыда и отчаянного осознания того, что прикасается к юноше, пусть и самыми кончиками проводков, погнала его в сторону общежития. Каминари бежал и думал: в один из таких дней – а может, прямо сегодня? – он развернется, поймает любимую, не ожидающую такого, в удачно подставленные объятия, и припечатает ее дрожащие, выкрикивающие мягкие, беззлобные оскорбления губы своими. Коснется ее щек. И, пусть за этим последуют очередные тычки штекерами, на мгновение он обязательно почувствует сквозь поцелуй ее светлую, счастливую улыбку. Ту самую, которой Кьёка улыбалась во время бега. Улыбалась одному только ему.