Муха на подоконнике

Когда в мокрое черное стекло тихонько поскреблись в третий раз, Денис не выдержал и рявкнул: - Кто? Рявканье вышло тихим и неубедительным: голос осип от слез, саднило натертые жестким покрывалом углы рта, болела челюсть. А еще он говорил в подушку, стараясь не отрывать от нее тяжелую, будто налитую расплавленным свинцом голову. Но какая, черт возьми, разница? Кому надо – тот услышит. Тому, за черным стеклом, было надо. - Курьер! Пиццу заказывали? Денис на пару жалких сантиметров сдвинул лицо, повозил носом, размазывая сопли по замызганной наволочке. Пицца… А почему не посылка для вашего мальчика? Топор там. Или сразу гильотина. Отрезать бы мальчику голову и закатить в подпол, как подгнивший кочан капусты, и пусть бы она там лежала и раскалывалась в свое удовольствие… Или еще лучше – вскрыть черепную коробку, снять верхушку за волосы, как за арбузный хвостик, и выскрести все лишнее, всю гадость, всю эту раздирающую, невыносимую боль… - Пусти, – жалобно попросили из-за стекла. – Дубак здесь, пицца стынет. Еще бы ей не остыть, когда до ближайшего оплота цивилизации переть по колдобинам часа три… А сейчас, на четвертый (четвертый ли?) день дождя, дорогу, небось, размыло нафиг так, что и не проедешь. Вброд он, что ли, шел или вовсе летел? - Fuck yourself, – не то сказал, не то подумал Денис. – Вали лесом. Сам жри свою пиццу. От мыслей о горячем пахучем тесте с толстыми нитями сыра, в пересохшем горле встал колючий ком. Блевать во время приступа Денис бы и врагу не пожелал, знаем, проходили… И потому быстро начал думать о другом. К примеру, почему «он» и «сам»? Голос за черным стеклом не звучал ни мужским, ни женским – словно бы еще не определился. Но Денис отчего-то решил, что за окном мужик, и следующие слова были произнесены отчетливым баском, хоть и мягким, вкрадчивым. - Пусти, а? Мокрый я. И голодный. Кушать хочу. Пусти. Я ж не насмерть, я немножко. Во-о-от, с этого и надо было начинать. А то курьеры, понимаешь, пиццы… В этом медвежьем углу слов таких не знают. Он бы еще Яндекс.Доставкой представился. Сверхновая, поселившаяся между висками, чуть поугасла, в изъеденном мозгу прояснилось – совсем немного, и Денис не стал медлить. Взмокшей ледяной рукой он сгреб с тумбочки пузырек, насухую глотнул горький кругляш, умудрился им, крохотным, подавиться. Закашлялся, задыхаясь и глухо подвывая от боли, радостно полыхнувшей в ответ на движение. Стесняться здесь было некого, но Денис все равно пытался сдерживаться. Давил стоны подушкой, грыз покрывало. И нафига? - Хреново? – сочувственно спросили из-за стекла, когда Денис, вконец вымотанный, затих. – Ты лежи, лежи, просто скажи, что впускаешь, даже вставать не надо. - А ты откуда знаешь, что я лежу? – хотел спросить Денис, но мысленно рассмеялся собственной глупости. Еще бы ему не знать. А вообще, это напрягало. У него и раньше случались глюки – куда ж без них, нередкая симптоматика с его-то диагнозом – но те держались в стороне от дома, оставаясь в строго определенных местах. Денис знал, что на озере ему мерещатся русалки (само озеро было, пожалуй, настоящим, холодное, темное, затхловатое), что в лесу кое-где зияют волчьи ямы (он посмотрел на колья и решил не проверять, точно ли те нереальны), что в полуразрушенном монастыре на отшибе то и дело вешается дед в черной рясе, а рядом на деревянном столе снова и снова сгорает куча бабок (которые дензнаки, а не, ну, бабки). Были еще окровавленные мешки высоко на ветках, нимфетка, любящая разгуливать топлесс в заросшем огороде заброшенной хаты, и прочее всякое по мелочевке – фантазия у Дениса оказалась не ахти. Но, так или иначе, то были постоянные, повторяющиеся, солидные и благонадежные глюки, прикованные к своим местам, как псы к будкам. Если Денис не хотел их видеть, то просто знал, куда не ходить. А теперь что? Будут еще всякие на порог шляться и в окна скребстись… - Иди куда шел, – пробормотал Денис. И добавил отчаянно: – Ты мне кажешься. Ты ненастоящий. За стеклом вроде бы задумались. Но не успел Денис обрадоваться, что вот сейчас глюк осознает себя глюком и благополучно свалит в небытие, как из-за стекла примирительно сообщили: - Кажусь и кажусь, я ж не спорю. Ты просто скажи: «Заходи», и все. Трудно, что ли? Я ж ненастоящий. Что я тебе сделаю? «Он меня сожрет, – вдруг понял Денис с ясностью, порожденной не то ослабевающей под натиском колес болью, не то крепчающим сумасшествием. – Если впущу – сожрет». И тут же поймал себя на мысли: а так ли это плохо? Скорее всего, будет быстро. И вряд ли намного больнее, чем уже есть. Вдруг и правда настало время поторопить неминуемое? Раз уж он такая тряпка, что сам никак… Не может решиться, хотя возможность вот она, даже несколько, на выбор: хочешь – ныряй в стылую мутную водичку к русалкам, хочешь – качайся рядом с чернорясным дедом. Колья опять же в ямы не для красоты заколочены. Хотя если они все-таки глюки, то выйдет неловко. Наверное, подсознательно Денис все-таки пытался. Почти не жрал, изредка перехватывая огурец, яблоко или пару мелких картошек с огорода. Разгуливал по холодному уже лесу в одних только кедах, потому что от одежды противно зудела кожа. Валялся в мокрой траве и сыром песке. Жевал листья и незнакомые грибы. Фиг его знает, что в этом крылось: подспудное желание скопытиться от пневмонии и отравления или, напротив, тяга напитаться ощущениями по маковку, почувствовать себя живым, пока не поздно. Один черт – на какие-то решительные действия его не хватало. А тут такой удобный случай. За черным стеклом молчали, даже не скреблись, как бы давая время хорошенько подумать. Сильно хотелось пить, и Денис, сбросив непослушное тело с продавленного дивана, доковылял до сеней, где стояло на лавке ведро с водой. Опершись обеими руками на холодные острые края, он жадно нахлебался прямо из ведра, а потом сунул туда голову и держал, пока в глазах не почернело. От этого делалось немного легче: вода тушила на время бочонок с углями, в который то и дело превращалась его бедовая башка. Жаль только, тягать из колодца тяжелые ведра становилось все труднее. Пошатываясь, Денис вернулся в комнату, но вместо того, чтобы снова лечь, сделал несколько неверных шагов к окну. - Эй, курьер, – позвал. – Ты еще там? Реальность плыла по кругу и шла темными пятнами – не стоило так резко выпрямляться. Струйки с отросших волос щекотным холодком сбегали по груди и спине. - Туточки я, – охотно отозвались из-за стекла. Денис отдернул кружевную занавеску, некогда белую, а сейчас посеревшую от пыли, и пристально уставился в гладкую черноту. Не увидел ничего, даже собственного отражения. И не вздрогнул, когда с той стороны снова заскреблось – деликатно, почти застенчиво. Это была ожившая сцена из затасканных хорроров, но Денис не боялся. Должно быть, уже устал. - Если… войдешь, – начал он с заминкой, – ты меня сразу… или правда немножко? Прозвучало так глупо, что скулы свело, как от оскомины, зато за стеклом явно обрадовались: - Хозяин барин! Все, как говорится, за ваши деньги… ну, ты понял. Да чтоб его! Это что, получается, снова самому решать? Выбирать: откинуться на месте или проскрипеть еще день, неделю, месяц, в страхе, в мучениях, зато с зыбкой надеждой на прекрасное далеко и чудеса из решета? Впрочем, ничего удивительного: глюк – это часть его самого, и если он в раздрае, то что толку обижаться, когда глюк тоже не в состоянии определиться. Попытка не пытка, а? Денис положил руку на рассохшуюся деревянную раму, облупленную, в белых хлопьях краски. Будто заново увидел собственные пальцы, страшно исхудавшие, узловатые, с объеденными до мяса, траурными ногтями. Окинул взглядом щелястый, весь в паутине и в сухих трупиках насекомых, подоконник. - Я буду как эта муха, – произнес он вслух, словно пробуя на вкус. – Я сейчас умру. В этом крылось что-то новое, в некотором роде освежающее, странным, вывернутым образом обнадеживающее. «Я умру» повторялось много раз, во сне и наяву, про себя, шепотом, криком в трубку и подушку – но всегда маячило где-то в будущем, пусть и резко оказавшемся чересчур, ненатурально близко. А короткое слово «сейчас» все меняло. Такое с Денисом было впервые. Надо же. Он все еще продолжал удивляться, когда сказал: «Заходи. Welcome, твою мать». Когда с треском дернул створку на себя. Когда из густой темноты, вместо сырого холода и гнильцы мокрых листьев с лежалыми яблоками, пахнуло теплом и чем-то свежим – не то морем, не то арбузами. *** В губы ткнулась ложка. Пахло супом – непривычно и очень вкусно. Денис отвернул голову и подозрительно поинтересовался: - Где ты мясо взял? - Да так, бегало… – легкомысленно отозвался… …Демон, вампир, тварь, глюк – все это настолько не вязалось с открывшейся Денису картинкой, что он предпочел остановиться на нейтральном «мужик». Мужик был та еще каланча, умеренно усат, слегка бородат и отчаянно кудряв. Морда у него была располагающая, а взгляд хитро-смешливый. А еще он пытался накормить Дениса бульончиком невесть из кого. То есть, судя по запаху – из курицы, а по факту – черт его знает. Аромат, тем не менее, лишал всякой воли, и Денис, пошевелив пальцами на руках и ногах, дабы убедиться, что конечности на месте (так, на всякий пожарный), послушно открыл рот. После второй ложки до него дошло, что он, похоже, не умер. Увы и ах. После четвертой – что башка не болит. Вот совсем. А ведь в последние недели у нее было лишь два состояния – «можно терпеть» и «гребаная агония», теперь же отсутствие боли само по себе причиняло некий едва ощутимый дискомфорт. После шестой ложки Денис осознал, что, в противовес легкости, поселившейся в голове, вся прочая тушка по ощущениям напоминает гигантскую подостывшую грелку человеческих очертаний – тепло, хорошо и совершенно неподъемно. А после седьмой он понял, что его сейчас вывернет притулившемуся рядышком мужику на треники. И что если это мужик сделал что-то такое, от чего проклятый рак сбавил обороты, то Денис ему треники самолично вылижет – с большой готовностью и дочиста. Последняя мысль так удивила, что Денис передумал блевать и уставился на мужика вприщур: не захочется ли вдруг называть того «господин», лобызать ноги и приносить тапочки. А то мало ли… «Господин» тем временем шлепнул ложку в кастрюльку, уставился на Дениса в ответ и деловито поинтересовался: - Сколько дают? Отчего-то сразу стало понятно: возраст, тюремный срок и цена за донорскую почку тут ни при чем. Думать об этом в свете волшебным образом сгинувшей боли было неохота, но Денис, поморщившись, все же ответил: - Полгода. И осекся. Это тогда давали полгода. А сколько уже прошло? Какого числа… да хоть в каком месяце зловеще-спокойный немец, непрошибаемый робот, выдававший себя за доктора элитной клиники, вынес ему приговор? - Месяца три, – определился Денис, наконец. Звучало оптимистичнее, чем «я сейчас умру». Наверное. - Угу. – Мужик встал, подавляя своими габаритами чуть больше, чем полностью, и принялся бродить по комнатушке, по-хозяйски трогая вещи и заглядывая во все углы. Провел пальцем по толстому слою пыли на древнем серванте, растер жирные серые катышки. Подытожил: – Миленько тут у тебя. Прозвучало как-то с подъебкой. Ну да, Денису же не о чем было беспокоиться, кроме как о ремонте да уборке. - Хату на тебя не перепишу, – уязвленно предупредил он. – Не моя. - Да ну, – ненатурально удивился мужик и снова сел. – Как же ты здесь оказался, понаехавший? А твое какое сучье дело, хотел огрызнуться Денис. Но вместо этого неожиданно для себя выложил все как на исповеди (на которой в жизни не бывал). Слишком долго ни с кем не общался. Накипело. Рассказал, как узнал о диагнозе. Как пытался лечиться – недолго и неэффективно. Как диагноз быстро превратился в смертный приговор. Как поддался уговорам рыдающей матери, сам с упрямой дури сел за руль и отправился в какой-то северный монастырь к черту на куличках. Как не доехал – почувствовал себя так паршиво, что свернул у первого же попавшегося указателя. В одну секунду перед затуманенными от боли глазами была табличка с четырьмя расплывающимися буквами, а в следующую – плохо беленый потолок. Между этими двумя секундами зияла пустота. В голове повисла свинцовая взвесь. Денис встал, вышел наружу, не разбирая, день на дворе или ночь – вроде не ночь, светло. Тачки нигде не было, но он подумал о ней лишь мельком и тут же забыл. Взгляд магнитом притянуло к покосившемуся колодцу, и в мыслях осталась только жажда. Денис никогда не дотрагивался до настоящего колодца, но никакого высшего знания тут не требовалось – одна физическая сила, которой едва хватило, чтобы подтянуть на гремящей цепи тяжелое ведро. Он пил, пока не почувствовал, что ледяная, удивительно вкусная вода вот-вот хлынет обратно, потом поднял глаза и увидел за низким забором растрепанную, похожую на мумию старуху. «Можно я здесь поживу?» – спросил он без экивоков. «Живи», – проскрипела та, глядя куда угодно, только не на него, и тоже куда-то делась. А Денис остался жить. Доживать. В пузырьке были колеса, в колодце – вода, в подобии плодового сада и огороде, еще не до конца забитом сорняками – кое-какая еда. Он делал запасы, когда находил в себе силы копаться в земле – пора было привыкать, к земле-то. Иногда на улицах мертвой деревни загорались фонари – редко и ненадолго, но хватало, чтобы подзарядить телефон. Связи, впрочем, не было, да и заряд улетал мгновенно. Лезть на высоту ослабевший Денис не решался, отыскал клочок песка возле озера, под обрывом, где через пень-колоду ловило. По геолокации примерно посмотрел, куда его занесло (далеко и глубоко), дозвонился матери, сказал, что добрался до монастыря (почти не соврал: невнятные церквеподобные развалины нашлись и здесь). Что ему гораздо лучше (а вот тут соврал). Что задержится на неопределенное время, и искать его не надо. Когда на звук голоса полезли русалки, Денис – пусть и понимал, что галлюцинирует – струхнул, скомканно распрощался (кажется, мать решила, что его втянули в секту – ну и ладно) и нафиг отключил телефон. Так и жил. А потом явился… этот. Без пиццы, зато с супом. - Три месяца, – повторил «этот» и окинул Дениса примерно таким же взглядом, каким сам Денис смотрел в ведро с картошкой, когда прикидывал, не пора ли наведаться в огород. – Ну и как? Последнее желание имеется? - Это типа ты меня все-таки жра… э-э-э… убивать собрался? – уточнил Денис. Мужик залыбился – как шутку удачную услышал – и мотнул по-бараньи завитой башкой. - Не, это типа прыгнуть с парашютом, увидеть море, достучаться до небес и прочие горбатые горы. Горбатые горы были слегка из другой оперы, но заострять на этом внимание Денис не стал. Буркнул: - Я высоты боюсь. А море уже видел. Разные моря кучу раз. - Круто же, – совсем развеселился мужик. – Значит, теперь и помирать можно? Денис насупленно молчал. Как мог незаметно шевельнул рукой – пальцы двигались почти свободно, а вот оторвать от дивана хотя бы локоть не получалось. Слабость была всеобъемлющей, обволакивающей, неестественной, но при этом не привычно тошнотворной, а, наоборот, томной, приятной. - Скоро пройдет. – Видимо, мужик заметил-таки его дрыганья. – Издержки… м-м-м… процесса. Я это к чему. Ты, как я посмотрю, никуда от судьбы рыпаться не хочешь. Живешь здесь, поживаешь… Мужик выдержал паузу и слегка растерянно огляделся, будто старался, но не мог вообразить, чем Денис тут занимается. Денис, вспомнив свои нудистские прогулки, решил, что пусть оно так и остается. - И раз уж ты мне так гостеприимно открыл, – продолжил тем временем мужик, не найдя в обстановке искомого, – у меня для тебя есть предложение. Даже два. Денис молча поднял брови. - Первое, – торжественно объявил мужик. – Заканчиваем все здесь и сейчас. Ну, не прям сейчас, мы с тобой все-таки червячка уже заморили. Он кокетливо подмигнул Денису, и тому от неожиданно нахлынувшего ужаса захотелось зарыться в диван. К сожалению, диван его желания не разделял, да и тело по-прежнему не очень-то слушалось. - Будет быстро и почти не больно, – заверил мужик. – А еще я, наверное, маленько обожрусь, но как-нибудь переживу. Обещаю похоронить, кстати! Под яблонькой зарою, сам выберешь, под какой, все чин чином. Гнить на диване не оставлю! Ну спасибочки, подумал Денис, а вслух, отчаянно стараясь держать морду кирпичом, сказал: - Понял. Второе? Мужик продемонстрировал шикарный оскал. - Растянем удовольствие! На те же самые три месяца. Только подкормить тебя надо слегонца, а то и на три недели не хватит. Отлично, выходит, его откармливают как свинью на убой. Так хорошо улегшийся в желудке супчик подозрительно зашевелился, но Денис усилием воли подавил бунт и тихо спросил: - Как это будет? - Да так и будет! – Мужик снисходительно потрепал его по накрытому дырявым пледом колену. – Почти как было бы без меня. Продолжишь чахнуть, сохнуть, дохнуть, а в финале пьесы… Мужик резко сжал пальцы, и колено прострелило такой болью, что Денис едва не заорал, аж слезы брызнули. - Ой, бля, прости! – очень искренне с виду засуетился мужик, пытаясь одновременно наглаживать пострадавшее колено и утирать Денису лицо, благо что размах ручищ позволял. – Не рассчитал силушку богатырскую. - Сила есть, ума не надо, – прошипел Денис, уворачиваясь от горячей пятерни. А вот колену было приятно – как под компрессом. Но сбить себя с толку он не дал. – Ты сказал «почти»? - Ага. – Мужик оставил, наконец, его лицо в покое, но колено так и не отпустил. Сидел и жамкал, как антистресс. – Никакой боли, никаких страданий, скопытишься с улыбкой на губах. Сплошная польза! Мне – три месяца не думать о хлебе насущном, тебе – билет в рай без сопутствующих мучений. Или в ад? Ты верующий вообще? Видно, верующий, раз в монастырь намылился. Хотя креста на тебе нет… Был бы верующий, подумал Денис, уже бы крестился, распятием тебе в морду тыкал и молитвы орал. Но верующим он не был. И монастырь тут не показатель – как говорится, в падающем самолете атеистов нет. И все-таки Денис не мог отрицать, что в предложении номер два что-то было. На фоне первого, которое пугало до усрачки (трусло ты, Титов, ссыкун и слабак), второе звучало по-своему умиротворяюще. Гость из-за черного стекла предлагал избавление от страха, который поедом ел Дениса с той минуты, как он услышал свой приговор. Многие ли угасают легко на терминальной стадии – даже на больничной койке, при наличии профессионального ухода и убойных анальгетиков? Ему-то и сейчас, на минуточку, было как угодно, только не легко. А что дальше? Когда боль перестанет выходить на перекур? Когда не хватит сил доползти до воды? Когда ударят морозы? Когда он станет мечтать о смерти, но чисто физически не сможет ничего сделать, и некому будет облегчить ему путь в лучший (лучший ли?) мир… - Ну ты чего… – загудел мужик, и Денис понял, что снова плачет. Fuck. Рука, которую он машинально поднял, чтобы стереть слезы, неожиданно послушалась, и Денису вдруг стало… спокойно. Очень спокойно, кристально ясно и абсолютно все понятно. - Согласен, – резко сказал он. – Вариант number two. Яблоньку выберу позже, время, насколько я понял, у меня еще есть. Договор будет? Как закреплять надо? Кровью? Мужик еще раз погладил его по колену и проникновенно заглянул в глаза: - Предпочитаю сексом. - А в морду? У меня уже руки двигаются, – сердито предупредил Денис, хоть и понимал, что его тощие слабосильные конечности за достойную угрозу сойдут вряд ли. - Ну нет так нет, – легко сдался мужик. – Давай хоть руки пожмем, раз они у тебя уже двигаются. Кисть, не без труда выпростанную из-под пледа, мужик на удивление элегантно чмокнул, щекотнув усами. И все-таки огреб свою оплеуху. ПОЛГОДА СПУСТЯ Денис стоял в натопленной комнате, смотрел в блестящее после вчерашней уборки большое зеркало и смутно подозревал, что где-то его в этой жизни наебали. - Макс! – крикнул он. Собственно, повышать голос нужды не было. Макс сидел тут же, на диване, с иглой в руках и нитью в зубах, и в ответ смог только вопросительно замычать. - Когда я начну чахнуть, сохнуть… и дальше по списку? – спросил Денис. Макс выплюнул нитку и отложил плед, над починкой которого увлеченно горбатился последние четверть часа. По хорошему, пледу давно следовало отправиться в категорию тряпок, на пенсию, однако Макс питал к нему необъяснимую симпатию и регулярно поднимал из мертвых. Как ни странно, вполне успешно. Он вообще оказался той еще хозяюшкой. – Солнце мое ясное, – сказал Макс озабоченно, – а с какого перепугу ты решил, что должен? Ну, чахнуть, сохнуть и дальше по списку? - У меня рак, – неуверенно сказал Денис. – Неоперабельный. - Нехуебабельный. – Макс встал, порылся в коробке, где они держали документы и другие важные бумаги, и помахал перед Денисом листком. – У тебя ремиссия, Динь. Полный ответ. Забыл, что доктор сказал? Денис задумчиво посмотрел на листок. Видно, забыл. Все-таки рак мозга, пусть и в ремиссии, это тебе не хухры-мухры. Небольшие провалы в памяти, подумаешь. Могло быть и хуже. Текст на листке разобрать не удалось: строчки прыгали, буквы кружились. Тоже последствия болезни? Или у Макса руки трясутся? Но что-то там написано все-таки было, да и печати виднелись. Синенькие. Или красненькие. Who cares… Раз Макс сказал, значит, так оно и есть. Ремиссия – она и в Африке ремиссия. Радоваться надо. Макс, спрятав листок, вернулся на диван, к пледу (не пора ли ревновать? Вон, чуть ли не воркует над этой драной тряпкой), а Денис побродил по комнате, позависал у окна, помедитировал на белоснежную занавеску и чистенький свежевыкрашенный подоконник. Потом возвратился к зеркалу и начал прилежно радоваться. Благо было чему. Отражение в зеркале явно не собиралось ни чахнуть, ни сохнуть, ни тем более дохнуть – оно округлилось, порозовело и выглядело вполне себе довольным жизнью. Лицо больше не напоминало череп, руки не притворялись сухими ветками, готовыми переломиться от малейшего усилия. Даже плечи раздались вширь, насколько это было возможно при Денисовом легком телосложении. Тут как раз удивляться было нечему: дрова сами себя не наколют и к печке не притащат, снег, как выяснилось, вырастает по колено, стоит отвернуться и спрятать из виду лопату, а связь и интернет обитают исключительно на старой кривой березе у забора. Макс не то в шутку, не то всерьез предлагал по весне вспомнить детство и построить домик на дереве, дабы наслаждаться благами цивилизации хоть с каким-то комфортом. Но до весны надо было еще дожить, и на березу Денис теперь взлетал на зависть любой белке. Волшебная точка у озера отправилась на скамейку запасных: добираться туда по сугробам было тяжело, к тому же русалки впадать в зимнюю спячку не торопились. Наверное, потому что озеро не замерзло, так и чернело нефтяным пятном на фоне чистого снега. На плечи легли горячие тяжелые ладони, и Денис вздрогнул. Зазеркальный Макс ехидно ухмыльнулся. - Красивый, красивый, – заверил он, фыркнув Денису в макушку. – Хэндсам энд бьютифул в одном флаконе. Иди картохи на суп принеси, красивый. Денис саданул его локтем в ребра, но послушно сдвинул толстый ковер, рывком открыл люк и по деревянной лесенке спустился в подпол. Там, в полутьме, в окружении сухого земляного запаха, снова нахлынули раздумья, и Денис, машинально отбирая картофелины почище, прикидывал, чего еще не помнит. Некоторые вещи просто имели место быть – как само собой разумеющееся. Вот взять Макса, например. Разве тот когда-то что-то специально про себя рассказывал? Тем не менее Денис твердо знал, что Макса зовут, ну, Макс, а фамилия у него Кольцов, что он журналист не слишком крупного и не особенно уважаемого издания и приехал из Москвы, чтобы написать про чудотворный монастырь. А когда оказалось, что монастырь вовсе не чудотворный, а еще и нерабочий и, в целом, мало чем отличается от любой городской заброшки, Макс решил… остаться. Логично? Нет, шепнул голосок в голове, нихуя не логично. Денис мысленно показал голоску средний палец и загнал на задворки сознания. Будет он всякую дуротень слушать. Ну, осточертел человеку большой город, и что? Дауншифтинг – наше все. Впрочем, после неудачи с монастырем Денис поведал Максу о вешающемся в развалинах дедке – чем не тема для статьи? Они вместе навестили руины, полюбовались очередным актом самовыпиливания и денежным аутодафе, но сюжет Макс счел неподходящим. Сказал, что служил бы он на РЕН ТВ, тогда да. А так их контора хоть и брешет как дышит, но специализируется все-таки на другом. На чем именно, Денису было неинтересно. Еще он показал Максу мешки, ямы, русалок и – после некоторых сомнений – нимфетку-эксгибиционистку. Мешки успели куда-то пропасть, колья Макса не впечатлили. Русалки будто взбесились, и пришлось спешно уносить ноги – судя по тому, что на Дениса обитательницы озера раньше так не реагировали, не ко двору пришелся именно Макс. Зато нимфетка, которой ощутимые заморозки ничуть не мешали светить сиськами, помахала Максу как старому знакомому. Он так же радушно махнул ей в ответ, сверкнул зубами, но подходить к покосившемуся забору не стал. И на том thank you very much. Денис совсем не ревновал, нет-нет. Делать ему было нечего, кроме как ревновать ко всяким сомнительно реальным бабам. Пусть себе Макс машет и лыбится кому угодно, трахается-то все равно с Денисом. Этого Денис, правда, тоже не помнил. Вернее, помнил, но без подробностей. Они спали раздельно: у Дениса развилось что-то вроде синдрома беспокойных ног, брыкался во сне он будь здоров. Но каждые несколько ночей, порой чаще, порой реже, Макс, тяжелый и словно пылающий жаром, ложился рядом, прижимался, обнимал и… Потом было хорошо, очень. Так хорошо, что из головы вылетало абсолютно все – Денис превращался в один огромный, обнаженный, тонко чувствующий нерв. Блаженная тьма затапливала до самого утра, а утром… Утром донимала тягучая приятная слабость, даже сил вылезти из кровати не было. Макс в такие утра притаскивал завтрак в постель, смотрел сыто, с восхищением – извращуга… Денис поймал себя на том, что сидит возле ящика на корточках с пригоршней картошки в руках, пялится в темноту и дебильно-мечтательно скалится. Одновременно с этим голос сверху напомнил: - Динь, я хотел суп на обед, а не на ужин. Ты там уснул? Или картоха сопротивляется? Денис запрокинул голову: в светлом квадратном проеме, как в картинной раме, маячила обрамленная кудряшками укоризненная физиономия. Денис сделал вид, что хочет запустить в нее картофелиной – физиономия, ругнувшись, дернулась в сторону, но тут же вернулась. - Вылезай, вояка. Помочь? Сложив клубни в подол длинной кофты и придерживая их одной рукой, Денис поднялся на пару ступеней и протянул свободную руку – запястье цепко обхватила большая ладонь, крепкая, раскаленная. - Поймал, – сказал Макс довольно. – Я тебя поймал. Ты рад? Денис глянул с недоумением: вопрос, да и сама интонация, показались странными. Макс, не двигаясь и будто бы не дыша, смотрел сверху вниз. Обычно подвижное лицо застыло резкой маской, в глубоких глазах-дырах гипнотически танцевали хищные огоньки. На секунду Денису сделалось не по себе. Не стоило так долго сидеть в подполе: внизу от овощей какой-то дрянью надышаться можно, он где-то читал. - Конечно, – отозвался Денис с удивившим его самого пылом. – Конечно, я рад. И наваждение тут же рассеялось. Огоньки погасли, маска осыпалась, в углах теплых карих глаз лучиками пролегли смешливые морщинки. Разулыбавшись во все тридцать два, Макс крепче сжал Дениса за руку и потащил наверх, к свету.