Птичка-мозгоклюйка

      Иран был рядовой страной на Ближнем Востоке. Иран был религиозной страной на Ближнем Востоке. Был страной с историей и народом, чьи корни уходили далеко под кору времени. Был отщепенцем, облепленный санкционными листовкам, приносящие ветром с Запада.       Иран был исламской страной. Страной, живущей по законам шариата. Он был страной, не воспринимающей женщину без хиджаба. Теперь религия правит страной.       Иран был гордой страной. Очень гордой страной. Гордой и вспыльчивой страной. Та самая скала, которая при этом умела покрываться языками пламени и уничтожать других. И он мечтал об уничтожении.       Об уничтожении одного еврея, который не уступил ему дорогу.       Словно черная кошка, которая ему эту дорогу и перебежала.       И он вынужден возвращаться обратно. Униженный. И очень от этого злой.       Иран ненавидел утро. Всей своей чёрствой душой, словно заплесневелый кусок хлеба. Ненавидел встающее из-за горизонта солнце. Он ни раз мечтал, чтобы рано или поздно оно утопилось в море и больше никогда не поднималось. И ещё ни раз вспомнит об этом кровожадном желании.       Ощущая каждый раз, как жизнь его раскатывает по земле, заставляя глотать расправленные крошки асфальта. Отвратительно.       И таким же отвратительным было каждое утро и каждый шорох за оконной рамой, заявляющий о начале нового.       Но для Хаджи это скорее избитое повторение старого, порой даже сводящего с ума и выдергивающего из глубокой ямы подземные пожары, наконец взошедшие на поверхность. Когда о стенку с посмертным треском разлетается стул.       Только, увы, пролетевший мимо цели, проигнорировав её.       Как и цель проигнорировала снаряд.       Иран ненавидел Израиль. Весь этот сплошной порок, по поведению напоминающий несмешной сборник старых анекдотов, с которых смеялся ещё ваш дед. И продолжающий смеяться. Над Хаджей.       Израиль упивался этим. Каждое утро начиналось с его прихода. Когда только раскрываются сонные глаза, закутанные пеленой, оставшейся после царства Морфея. Он будет первым, что Хаджа увидит.       Будет отравлять его жизнь своими постоянными визитами. Без опозданий. Пусть хоть Хаджа будет не спать всю ночь, он все равно его навестит утром. Подсунет ядовитый чай и начнет полоскать чужие уши нескончаемым потоком. И будет говорить, и говорить, и говорить.       Изумительно. Каждое утро из самого Тель-Авиве ехать сюда. Есть ради чего. Весь Ближний Восток его ненавидит, но Хаджа будет особенным. Он будет сильнее всех разрушаться от этого чувства.       У Азриэля всё схвачено. Заставлять перса лишь каждый раз захлёбываться собственной слюной в пустых обещаниях отправить его к праотцам. Что он кончит, как и его праотцы.       Но еврей лишь снисходительно улыбается. Ни одна мышца не дрогнула в неконтролируемом порыве сбежать от чужого праведного гнева. Ведь всё схвачено. Всё просчитано. И Хадже остаётся от этого лишь залезать на стену от досады. Брызгами выплёвывать горький чай. И в очередной проклинать тот день, когда Азриэль сделал первый вдох, покинув тело матери.       После обстрелов он снова тут, перед ним. Не раз, и не два напоминает о том, что Алану стоит кормить чаще. Иран лишь раздражённо фыркает. Ему нечего ответить. И еврей это знает.       Его устраивают беседы с самим собой. Ответами становятся лишь неразборчивые рычания. Будто тигра в клетке дразнит. Каждым утром он садится напротив и смотрит. Смотрит за каждым движением. Но схема никогда не менялась, как бы Азриэль не желал разнообразия. Желал услышать что-то более конструктивное, чем обычные угрозы. Но, видно, Хаджу он уже довел. Его измотало это всё, и Израиль наконец понимает — он выпил из него всю кровь.       В итоге он лишь грустно качает головой. Как жаль. Сколько бы он не уворачивался, ему было мало накала. Как бы сильно Хаджа не надрывался в попытках высказать всё, что думает, Азриэль не мог этим насытится. Желание увидеть наконец-то что-то новое постоянно пробуждало голод, голод по чужому вниманию, и еврей начинал сначала. Как и солнце каждый раз.       В конце концов, Азриэль вряд ли видел что-то зазорное. Он ни разу руку не поднял. Он просто приходил, и говорил. Говорил много, но на дельные темы. Вороша прошлое, но порой нарочно отдавливая чужие больные мозоли. И всё равно без интересной отдачи.       Такое иногда треплет нервы. Но Азриэль держится ровно. Это в его образе. Но чужой образ он сломал окончательно. Впрочем, результатом он остался не удивлен.       Иран как не контролировал свой гнев, так и не контролирует.       И каждое утро Израиль его все же покидает. Изгадив настроение на день вперёд, но все же прощаясь с Хаджей. Оставляя его с эхом насмешки, которая ещё долго будет склизко липнуть к широкой спине.       И с каждым новым началом это чувство бумерангом вновь впивается в него.       Хаджа ненавидел утро.