Крапинки

Шапка-яблоко на голове Франа долгое время остаётся спелой и сочной, настолько, что посещает желание её укусить — выглядит совсем как настоящее яблоко. Иллюзионист он первоклассный даже в столь юном возрасте, но странный до ужаса, и это никак не объяснить даже его любовью пощебетать о своём с приблудившимися к ночнику мотыльками в спальне, где никогда не закрывают плотно окно. Бабушка читала ему много сказок о том, как огромный Мотылёк скребёт пальцами по деревьям в Лесу, как трепещут его крылья, как он путается в волосах и пугает безмолвных мертвецов шумом. Спалось после такого весьма тревожно, и порой Фран видел то, о чём говорила бабушка, будто всё происходило наяву. В тех снах часто оказывался колодец, и Фран всегда просыпался, когда из него начинала сочиться кровь. Иногда на постели оставались красные крапинки — поочерёдно их появление приписывалось подвигам то комаров, то постельных клопов. Пятнышки гнили появляются постепенно, и тем их больше, чем чаще Фран встречает Бельфегора где бы то ни было. Они не слишком жалуют друг друга и общаться предпочитают колкостями, только у Франа они облачены в слова, а у принца — в стилеты. Яблоко медленно гниёт, и крапинки превращаются в пятна, а черенок яблока — в червяка. Бельфегор, оставленный присматривать за ребёнком, тоже читает ему сказку, с отвращением поглядывая на копошащееся в шапке беспозвоночное. В его истории перечислены крайне непрактичные способы избавиться от Змеев, что суть не Змеи. Принц говорит, что черви испокон веков пытались поселиться в людях, и есть множество способов сделать тело недосягаемым для них, но большая часть попросту не оставляет шансов выжить. В финале он доверительно сообщает, что энтомолог Джулиана Завистовски в конце концов стала утверждать, что сказка эта написана насекомыми, что живут у людей под кожей. В следующий раз, если ему снова повесят на шею гнилое яблоко, Бельфегор обещает принести саму книжку и показать картинки. Фран не спит несколько ночей и перестаёт разговаривать с принцем, а ещё постоянно осматривает себя и простыни на предмет подозрительных следов насекомых. Стилеты вязнут в гнили, сами по себе выпадая из яблока. Некоторые люди с непомерно длинными языками жалуются, что шапка ещё и плохо пахнет, и что содержимое её явно забродило. Фран безразлично, но недобро смотрит на таких комментаторов, запуская им червей под одежду и наслаждаясь их криками. Бельфегор смеётся — иногда навязанный ему мальчишка бывает забавным. Они всё ещё на дух друг друга не выносят, но других не любят всё-таки сильнее. Леска Бельфегора очень похожа на паутину. Фран довольно быстро понимает, что настоящее оружие — вовсе не стилеты, потому что неразумно вот так легко разбрасываться козырями из рукавов. Может, он и подшучивает над гениальностью принца и считает его безумным, но в наличии интеллекта отказать не может. Более того, ему нравятся книжки, что читает принц — судя по его библиотеке, он собрался стать энтомологом или микологом, ну или на худой конец экспертом по паразитам. Хозяина ищет что ли? Подобные мысли прилетают в голову вместе со стилетами, к которым никогда не прикреплена леска. Франу по-детски обидно, что за все свои оскорбления он не заслужил настоящего отпора. Когда Луссурия в шутку называет принца «его августейшество», Фран вполне невинно задаётся вопросом, почему принц таковым является всего месяц в году. Бельфегор слегка давится молоком от наивности этой подколки, но рассказывает про титул Август, что означает «священный». Тем же днём Фран вычёркивает этот месяц абсолютно из всех календарей, уверяя, что у Варии нет ничего ни священного, ни святого. Бельфегору смешно, и смех его не полнится безумием и ядом, как обычно, а шуршит осенней листвой. Он срывает последний уцелевший «август» с календаря в кладовой, справедливо полагая, что тот и правда уже закончился. Оставшиеся мотыльки продолжают биться в ночник в комнате Франа. Годы идут, а совсем без освещения ему неуютно, ведь даже во сне сквозь плотные ветви периодически пробивается свет. Бабушка говорила, что это сияет Слава, но Фран никогда не понимал, как слово или же нечто без хоть какой-то физической формы может сиять. Мукуро честно пытался объяснить ему, что это такое, но тирада закончилась трезубцем в совсем прогнившей шапке, убрать которую Фран наотрез отказался. Может, спросить Бельфегора о том, как может светиться что-то, чего вовсе нет? В конце концов он же может быть принцем, не будучи им, так почему бы ему не знать ответ на этот вопрос тоже? По крайней мере стилетов в шапке помещается больше, чем трезубцев, а значит разговор может быть дольше. Бельфегор тоже очень странный, но Фран открывает это для себя постепенно и весьма неожиданно. Нет, конечно, нормальные люди не носят диадему круглыми сутками, не пьют столько молока и тем более так отвратительно не смеются, но есть в нём и что-то ещё. Вот, например, его разговоры о разных любопытных явлениях. В год, когда из земли неожиданно лезут цикады, Бельфегор со знанием дела рассказывает, что среди этих насекомых существуют периодические виды, появляющиеся на поверхности через тринадцать и семнадцать лет жизни в почве. В тот год случается лёт тринадцатилетнего поколения, и Фран задумчиво смотрит на своих ровесников. Принц говорит, что с этого момента их жизнь становится чрезвычайно короткой, потому как они лёгкая добыча для хищников, и так эволюционно сложилось, что своим огромным количеством они отвлекают их, чтобы оставшиеся смогли размножиться. Фран думает, что тринадцать лет сидеть в земле, чтобы потом пару раз спеть песню, заняться сексом и умереть — так себе цель в жизни, но досадливо замечает, что у него и таковой нет. Пение такое громкое, что почти никто не может уснуть. Бельфегор гуляет недалеко от особняка с фонариком, рассматривая трупы уже погибших цикад, и Фран увязывается за ним. Принц рассказывает ему доверительно, что помимо самих цикад в почве живут споры гриба Massospora cicadina, паразитирующего на периодических цикадах. Он никак не проявляет себя до момента, когда цикада взрослеет — споры просыпаются и прорастают ей в брюшко, в конце концов замещая то и распространяя себя при помощи ещё живого насекомого. Он говорит также, что при этом цикады ещё активнее жаждут размножения, хотя им по сути нечем, и поют вне зависимости от пола, распространяя гриб на манер венерического заболевания, поздние обладатели которого становятся пассивными переносчиками без столь яркой симптоматики. В темноте особо не видно, но Бельфегор светит фонариком на ветку дерева, указывая на повисший там труп цикады с отсутствующим брюшком, но свет слишком подчёркивает то, как до самых кончиков ушей покраснел Фран. Принц смеётся, добавляя, что некоторые употребляют заражённых цикад в качестве афродизиака, и в дополнение Фран зеленеет в тон волосам. Бельфегор всё ещё кидает в его шапку стилеты, но однажды та раскрывается под порезом и превращается в шляпку гриба. Такие увидишь далеко не в каждой книжке, и принц смеётся с находчивости иллюзиониста. Ему идёт быть крапчатым грибом, и Фран смотрит достаточно выразительно в ожидании комментариев, но получает лишь бессмысленный комплимент. Мальчишка скрещивает на груди руки, и взгляд его делается тяжелее. Улыбнувшись шире прежнего, Бельфегор всё же рассказывает ему о грибах, но других — о мухоморах. О том, что данные грибы по большей части ядовиты и могут использоваться как галлюциногены знают все, но гораздо меньшее число людей догадывается о том, что бледная поганка тоже из рода Amanita и по сути является мухомором зелёным, а эффективно убивает насекомых на самом деле ещё и вогнутая форма шляпки у взрослых плодовых тел, собирающая воду, в которой некоторые тонут. Если уж возвращаться к августейшим, то в роде Amanita есть цезарский гриб, в древние времена называемый boleti, и он часто упоминается в поражающих воображение описаниях пиров одного из гурманов. Фран тоже читал описания пиров, но другие, и хотя про мухоморы там не говорится прямо, этого достаточно, чтобы угадать вид гриба. В целом ответ удовлетворяет Франа, как и озадаченные взгляды членов Варии. Некоторые выглядят весьма встревоженными его внешним видом. Какое-то время Бельфегор дразнит его не гнилым яблочком и не лягушкой, а бледной поганкой. Фран меланхолично замечает, что на его родине мухоморы, к которым поганка относится, используют как средство от бессонницы. Под его глазами синяки без слов повествуют, что это не помогает. Цикады давно не поют, и хотя Фран живо может представить как крошечные особи копошатся в земле, спать ему мешает вовсе не воспоминание о том разговоре, не сказка про червей и не то, как бьются мотыльки в его ночник. Он и сам хотел бы знать, что ему мешает, но спрашивать не решается. Фран не может определиться, что страшнее — не понявший его Бельфегор или всё-таки понявший. Утром Луссурия выбрасывает заплесневелый хлеб, сетуя на то, что тот был совсем свежий. Бельфегор с видом опытного миколога даёт никем не прошенную лекцию о спорах плесени, что содержатся суть везде, и в благоприятных условиях, таких, как на их кухне, способны образовывать плодовые тела с пугающей скоростью. Слушает только Фран, и у него спирает дыхание. Диадема принца блестит не так ярко, как обычно. Осознание, что везде находятся споры, кажется неприятным открытием. Не то чтобы Фран совсем ни о чём не догадывался, в конце концов он уступал Бельфегору в возрасте, а не интеллекте, но становится неуютно. На день рождения принца Фран дарит ему асфодель. По легенде, Персефона хотела сорвать этот цветок, но внезапно появился Аид и забрал её к себе в преисподнюю, но Франу известна совсем другая история про эти цветы. Бельфегор её знает тоже, а потому его улыбка идёт рябью, но цветы он всё-таки принимает. Меньше всего его волнует, что их якобы не дарят мужчинам, по крайней мере до момента их смерти. Нервно хохотнув, принц замечает, что на родине Франа из клубней этих растений гонят спирт. На этот раз иллюзионист оказывается пугающе предусмотрительным, потому что следом за цветами появляется бутылка, и никому из них не составило бы труда угадать, что в ней находится. А про мёд Фран врёт, что бабушка прислала, но лекцию про пчёл так и не получает. Пыли становится только больше со временем, и тем вечером захмелевший Фран часто вспоминает разговор про цикад, с холодящим кончики пальцев ужасом осознавая, что его жизнь тогда же стала ужасно короткой. Все его колкости и оскорбления в адрес коронованной плесени — просто песня, и скоро от него ничего не останется. От того, что ещё тогда рассказал Бельфегор, щёки вновь заливает краской, но всё удачно списывается на алкоголь. Франу наконец-то удаётся выспаться, и утром он выглядит отдохнувшим, хоть и мучается головной болью. Шапка на голове рассыпается бесцветными спорами, оставляя облако незримой и ненастоящей пыли. Другие споры, реальные и угрожающе быстро прорастающие, уже теплятся где-то под курткой. Лёт семнадцатилетних цикад они смотрят на миссии в Америке, и Фран вновь с досадой думает, что у этих его ровесников смысл жизни есть, а у него — нет. У него и жизни-то теперь нет, потому что любопытство никого до добра не доводило, как и некоторые тропы в лесу. Раскапывая чужие секреты всегда стоит бояться не того, что об этом узнает хозяин, а тех знаний, что будут извлечены. Милосердие только в тени, и потому Мшанка так бережёт многое в лесу от безжалостного света, потому Мотылёк заслоняет его отголоски крыльями. К семнадцати годам Фран наконец-то выключает ночник, а на голове у него шапка-лягушка, отвлекающая внимание от того, что в этой самой голове хранится. Иногда его постель покрывается крапинками, и Фран рад бы узнать в них следы постельных клопов, а не грибные споры. Позже не станет постели, и останется только сырая, но тёплая земля. Одеяло Франа, то самое, что он накидывает на плечи ночью, когда они с Бельфегором опять ищут заражённых спорами Massospora cicadina насекомых, повторяет узор с крыльев ночных мотыльков, но Фран и Бельфегор всё равно безошибочно узнают в этом крапчатые грибы. Во мраке, выхваченная светом фонарика, улыбка Бельфегора кажется очень человеческой и даже извиняющейся. Вероятно, он знал о том, что всё выйдет именно так, изначально. Быть может, он это даже множество раз планировал, но Фран не верил в эти глупые сказки — в отличие от рассказов бабушки, Мукуро или самого Бельфегора, история о любви длиною в сотни временных линий была уж слишком неправдоподобной. Такими же кажутся неощутимые поцелуи и пламя, охватившее всё вокруг. Фран жмурит глаза и пытается потеряться в своих иллюзиях, но коронованная плесень разрастается даже в них.