Истории неизвестного. "Малышка мисс Ди"

Can I come in and play? Cut my skin Make me perfect Paint me red Another dark day Can you help me miss J? ©

Это было его привычкой, если не прерогативой — прятаться за стенами. Каменными, без окон, обложенными в несколько слоев мешками с песком до самого потолка, который вот-вот обсыплется. Без дверей. Без каких либо возможностей проникновения. Самодельная, при помощи истончавшегося нутра, защита. Что же делать, когда начинает проникать небольшой луч извне? Что предпринять, как залатать эту дыру, дабы минимизировать возможность ее возвращения? Но дыр становится все больше. И в них проникает далеко не свет. Смрад. Тот, от которого хочется сбежать. Тот, который проникает в каждую клетку тела. Тот, что нахально начинает играться с нервными окончаниями в солнечном сплетении до ментальной изжоги. Но дверей… нет. А бесполезные пальцы стерли подушечки в мясо при поиске возможности выйти на хотя бы небольшой глоток воздуха. Тебе будет не больнее обычного. Никому нет дела, что у него болит нога. Никого не интересует его первая победа на глупом поприще запрещенных игр в карты после отбоя под одеялом с другом, где им удалось безнаказанно воспользоваться спертыми маленькими фонариками из кабинета учителя. Никто не ждет его побед и нравоучительных проигрышей. Никто не ждет его живым или мертвым. Это всего лишь беспроигрышная игра, Эрих. Игра, где ты выиграешь, не успев толком начать. Стоя в начале темного коридора, пацан вглядывался в его темную бесконечность и боялся пошевелиться. Страх сковал изувеченные руки, истоптанные босые ноги, о ранах на которых не давал позабыть колкий мороз кафельного пола. Зато игра перечеркнет все, что было. И этого больше никогда не повторится. Перед его глазами уже стояло знакомое рассвирепевшее лицо белобрысого коменданта, жестокость которого спустили с поводка подаренной властью. Была как раз его смена. Дырка на плече, что выставляла на обозрение растерзанное розгой плечо, не позволяла Эриху забыть преподнесенный урок. Просто делай то, что говорят. И, желательно, делай то, о чем молчат, но что их обязательно порадует — подчиняйся не только физически. Хрупкие пальцы потянулись к груди и прижали к ней сильнее спрятанный под тканью рубахи маленький крестик. Единственную ценную вещь, что он раскопал в грязи рядом с сараем, за которым с завидной частотой раскапывал ямы на шесть с половиной футов глубиной. Единственная имеющаяся у мальчишки драгоценность на истертом тоненьком кожаном ремешке. Единственная имеющаяся личная вещь. Ты будешь вправе распоряжаться своим досугом самостоятельно. Никому не будет дела, если его поймают. Никому не будет дела, что его снова отведут в белый дом. Никто не спохватится о нем, если тот исчезнет. Тихое дрожащее дыхание смешивалось с могильным холодом каменных стен спального корпуса. Казалось, что каждое движение легких раздавалось эхом по коридору и било набатом по ушам. Он просто хотел в туалет. Просто не выдержал и пренебрег запретом выходить из комнаты. Он просто хотел помочиться ночью куда-то кроме постели. Когда боль становится обыденностью, неудобства банальностью, а страх и напряжение заурядностью — пресловутое спокойствие превращается в непостижимо-изысканное, мать его, искусство. Привилегия иллюзорных избранных. Облизав пересохшие губы, мальчишка сделал медленный шаг в сторону своей комнаты. В ответ тишина. Второй шаг был быстрее. Третий увереннее. На четвертом он сорвался на бег, проскользил по вычищенному кафелю в дверной проем. Неаккуратно зацепившись рукавом холщовой серой рубахи за железную ручку, мальчишка поморщился. Его вечернее любопытство ненарочно удовлетворилось. Он почувствовал отрыв корки от раны — та все-таки начала заживать. Из-за двери с просторов длинного бетонного коридора послышался приглушенный смех. Мальчишка застыл. Смеяться здесь могли не все. И тех, кто имел право это делать, он желал видеть в последнюю очередь. — И эта стерва просто взяла и кинула его, представляешь? Оставила эту жирную свинью под предлогом «попудрить носик» и смылась быстрее моей молодости. — Так этому идиоту и нужно. Может поймет уже, наконец, что воняет хуже моего дерьма после ужина у свекрови. Парный грубый смех был уже совсем близко. Мальчишка затаил дыхание и быстро рванул к свой койке, запрыгнул на нее под тихое сопение остальных ребят. Как можно незаметнее снял с себя рубаху с несколькими кусками новеньких струпьев и прошмыгнул под сальное одеяло, скрипнув нечаянно парой пружин. Мужчины резко замолчали. — Кто-то не спит… — Да насрать. Глухой удар. Несколько шипящих матов. И две устрашающие тени из-за двери превратились в двух мужчин, несущих под руку небольшое тельце. Ни отсутствие освещения в огромном помещении, ни полуопущенные веки, ни громко бьющееся сердце не помешали ему разглядеть в бессознательной тушке пацана, которого мальчишка ненавидел всей душой. Ненавидел до тех пор, пока его не забрали в белый дом. Ни один ребенок в его понимании не мог сделать ничего из того, что могло бы послужить причиной столь отвратительного вечернего путешествия. Укутавшись сильнее в одеяло и натянув его до самого носа, Эрих прижал грязную ткань к губам плотнее, лишь бы не выдать своего бодрствования нервными вздохами. Тяжелый шорох, что прокричал громче местной кухарки под физруком, оголил и без того расшатанные нервы, обдал ледяной водой с самого темечка. Догадка проскользнула в мозг болезненной вспышкой. — Че, так и оставим его? — спросил один. — А че остается-то? Оставим. Если до утра не оклемается — отправим его дружка новую ямку выкопать. — Ладно. Пошли, там Роберт бурбон притащил. Коменданты вышли. Дождавшись, когда их шаги совсем скроются из зоны слышимости, Эрих подскочил с постели и припал на колени перед вернувшимся мальчишкой. — Бади, эй… — шепнул он, исследуя взглядом яркую в темноте щеку одноклассника. Тот лежал на животе, раскинув руки в стороны и с повернутой к мальчику головой. Глаза закрыты. И то, что открывалось взору Эриха, тот не мог назвать нормальным — глаз распух до таких размеров, словно ему под веко засунули персик. Сочный, налитый соком. Ткнешь пальцем — и тот лопнет, растекаясь сладким… Когда-то он ел персики почти каждый день… — Бади, ну скажи что-нибудь! — в растерянной злости шикнул на него Эрих и легко ткнул пальцами в плечо в напущенной уверенности, что тот вот-вот ответит на эту грубость. Как обычно, даст пинок под зад. Может, зарядит в глаз кулаком и плюнет в лицо. Но тот продолжал лежать неподвижно. Пацан, которого боялись практически все ученики, никак не отреагировал на грубый жест. — Бади… — отчаянно позвал его Эрих подведшим осиплым голосом. Что происходит, когда умирает человек? Обычное — прекращаются все жизнеобеспечивающие функции организма. Только ногти и волосы продолжают расти. А люди вокруг чувствуют опавшую на них вуаль непонимания. Почему он? Почему именно сейчас? Почему именно Эриху посчастливилось стать свидетелем? Очередная темная, отвратительная вещь, которую нужно хранить в секрете. Ты вернешься к своим родителям. Ты же не забыл их, правда? Они ведь говорят там о тебе каждый день. Винят себя. С каких-то пор быть свидетелем подобного стало здесь… позорно? Позорно быть той единицей из толпы, которая знает приближающийся итог для себя и остальных. Ужасная тайна, которой нельзя делиться. Тайна, которая может разойтись вокруг панацеей ужаса и хаоса. Неведение стало недоступной роскошью. Но нельзя давать хаосу место для роста. — Мне так жаль, Бади… Так жаль… Он надеялся, что пацан просто так шутит. Глупо, жестоко, некрасиво. Что вот еще секунда — и тот схватит его мертвой хваткой за плечо и уронит на пол, после чего несколько раз поддаст по ребрам. Но в ответ ни одного вздоха. Ярко-голубые глаза отдернулись от покойного разорвавшейся до искр тоской. Медленно встав в ожидании осуществления надежды, Эрих лишь четко услышал, как та лопнула теми стенами, которыми он обложил себя. Он будет спать в нескольких футах от трупа. Он проснется так, как не проснется Бади. Он увидит рассвет, а Бади нет. Бади больше не увидит ничего, как и куча других похороненных ранее ребят. Конвейер был запущен гораздо раньше, чем пришло осознание об его работе. Каждый из них будет когда-то лежать бутафорским мальчишкой со странным запахом, набирающим силы к утру. Эрих так не хочет. Он хочет играть в футбол. Он хочет ухаживать за девчонкой. Хочет получить нагоняй от любящего отца за поломку нового велосипеда. Затошнило. Закрутило желудок, выжимая непереработанные остатки. Перекручивает давящими промерзлыми стенами. Грязными возникшими окнами. Редко закрывающимися дверьми. А если те закрываются — тошнит еще сильнее. Стоило опуститься на кровать, как он резко поднялся. Без какого-либо страха, уверенной поступью направился обратно в туалет. Коридор больше не пугал. Внимание расслабилось. Взгляд впивался только в дверь, писсуары за которыми уже давно покрылись желтым налетом и не оттирающимися алыми пятнами. — Я знала, что ты придешь, — ласково пропел девичий голосок тут же, стоило Эриху прикрыть за собой дверь. Она стояла у разбитого умывальника, облокотившись об его остаток и подергивая в нетерпении коленкой. Молочные руки, скрещенные на груди, прижимали длинные медные волосы, красиво сияющие полоской под проникающим тусклым светом с улицы. — Давай играть, — просипел мальчишка, взволнованно облизав губы. Разбитую нижнюю защипало в районе коросты. Малышку Ди он знал давно. Она была той самой соседской девчонкой, о которой грезил практически каждый мальчишка с улицы. Ди улыбалась ярче солнца, длинные кудри горели огнем, на нее летели все, как мотыльки. Но она никогда этим не пользовалась. Лишь смущенно улыбалась, когда Эрих в очередной раз предлагал ей помощь — донести рюкзак до дома. Теперь она стояла напротив него с непривычно-лукавой улыбкой, скептически приподняв бровь. Бывшая ровесница теперь на добрых пару-тройку лет была младше него. — Ты уверен, что готов? Это злая игра. — Ты говорила, что это мне поможет. Ты обещала! — он начал терять былую уверенность. А за дверью, возможно, он услышал реальный шорох ботинок старшего. — Не хочешь валяться бездыханным мешком на потеху или не хочешь умирать в одиночестве? — Хочу избавить их от возможности решать за меня хотя бы это. — Неплохо, — та одобрительно кивнула на услышанный ответ. Оттолкнувшись от умывальника, лучезарная милая девчонка сделала пару расслабленных шагов в сжимающем аромате не смытого дерьма и остановилась на расстоянии руки от Эриха. Открыла рот, подняла язык, и достала из-под него лезвие, что сверкнуло ржавчиной в одиноком луче из дыры в окне. — Раскрась себя в красный. Чем ярче цвет — тем ценнее приз!