Дом у озера

      Тихий лязг метала.       Дрожащий руками парень, наконец, попадает в замочную скважину и проворачивает ключ в замочной скважину. Ключ проворачивается только два раза, что ему, переехавшему в город, всегда казалось непривычно неудобным, ведь новые двери давно делают с тремя поворотами. Но сейчас это казалось это правильным, чем-то родным и теплым. Все такое же, как и всегда: все та же железная обувная ложка на гвозде у двери, всё та же скрипучая половица на том же месте, диван, тикающие настенные часы, ворсистый белоснежный ковер в гостиной. Всё тот же запах мяты. Парень разувается, хоть и полы давно никто не мыл. Наступая на пыльную поверхность, он понимает своё подсознательно желание снять обувь. Потому что отец бы не одобрил.       Он поднимается по деревянной лестнице наверх, поглаживая перила, от чего воспоминания ненароком в голову лезут. Именно на этой лестнице, будучи ещё совсем ребенком он представлял себя самым крутым пилотом самолета и так заигрался, что не рассчитав ширину ступенек, упал, впервые разбив коленку. Отец тогда улыбнулся и сказал, что хорошо, что он упал на учебном полете, а не на настоящем.       В этом доме всегда играла музыка. Здесь всегда пахло мятой и рисовыми булочками, которые очень любил маленький мальчик. Жизнь здесь всегда била ключом и парню тут нравилось до безумия. Весь дом казался ему одной большой загадкой, которую он, юный исследователь должен разгадать. А отец ему всегда поможет. Он всегда будет рядом, прямо за его спиной. Дом от угла, до угла, каждый его миллиметр был особенным. Ровно, как и его хозяин. Точнее, как и его бывший хозяин. Удивительно как место может в одночасье стать и родным, и чужим. Как можно смотреть на такую привычную для тебя картину, но знать, что теперь она совершенно другая, что теперь всё иначе. Потому что если парень сейчас позовет, никто не придет, если он разобьет колено, никто не будет ему мазать рану зеленкой, дуть, чтобы не щипало пытаться рассмешить., никто не будет ворчать, что он приехал не предупредив, ведь «я даже чайник не поставил к твоему приезду.       Со дня, когда Хван Хенджина, его отца, положили в больницу прошло два месяца. Со дня, когда он впал в кому — на день меньше. Со дня похорон прошло два дня. Все эти даты болю в сердце отзываются. И сколько бы еще времени не прошло он будет думать только обо дном— это бесконечно долго без отцовского тепла и любви и критически мало, чтобы смириться с утратой.       Парень приоткрывает дверь на втором этаже. Мастерская. Место, где Хенджин проводил больше всего времени. Его картины стоят в ряд, одна закрывая другую. На мольберте холст с навсегда незаконченным произведением. Парень грустно улыбается и проводит по нему рукой. Не удивительно, что его отец был известным на всю Корею художником. Картины, которые он рисовал просто от вдохновения, которое навивало что-то он продавал в музеи, на выставки и просто коллекционерам. Но картины, которые много значили для него, несли понятный только одному ему смысл или воспоминания он оставлял себе. С этих произведений он не позволял снимать даже копии.       Но сейчас парень здесь не за этим. Все находящееся тут, вплоть до воздуха, навечно пропитавшийся запахом краски и мяты, грудь сдавливало болезненно. Нет больше сил находиться здесь. Нужно забрать то, зачем он пришел и уходить. Если бы не инструкция Джисона— самого близкого друга семьи, чемоданчик, который являлся одной из частей оставленного ему наследства, искался бы, наверное, целую вечность, ведь зайти в мастерскую у него бы духу не хватило. Он быстро берет его в руки и рассматривает. Обычный кожаный дипломат, по весу не особо тяжелый, но достаточно ощутимо, что внутри что-то есть. Взгляд сам поверх объекта из-за маленького блика, проскочившего в окне. Окно было панорамным, но около него отец построил большой подоконник. Он всегда был застелен мягким покрывалом и большим множеством подушек. Именно здесь маленький мальчик часто находил Хенджина ночью, задумчиво глядевшего в окно. Нет, уходить нужно сейчас и поскорее.       Быстрые шаги по лестнице, скрип половицы, хлопок двери, повороты ключа в замочной скважине. Дом снова окунается в тишину. Даже настенные часы перестают тикать, отмечая время, в которое судьба парня бесповоротно изменилась       Парень хлопает дверью и сразу же сбрасывает обувь. Последняя с громким стуком приземляется на чистый пол. Дипломат, греющий руку, навивает не ординарные мысли. Всю дорогу до дома, парень то и дело оглядывал сумку на соседнем сидении нечитаемым взглядом. Она словно притягивала его взгляд одним своим видом : когда он пропускал пешехода, на красном свете светофора, когда попал в не весть откуда взявшуюся пробку. И в его голове роем мысли проносились, одна другую перебивая. Однако был только один вопрос, заглушающий всё остальное, все его грустные и настороженные догадки— «Стоит ли содержимое того, что мне пришлось испытать, зайдя в тот дом?». Наверное со стороны он выглядел глупо и встревожено, каждый раз бросая тяжелый взгляд на часть наследства так, словно внутри была бомба, которая вот-вот должна была взорваться.       Однако приехав домой, парень не поспешил его открывать, противореча своим же мыслям, преследовавших его всю дорогу. Оказалось, что думать и представлять этот момент было гораздо проще. Столкнувшись же с ним наяву, парень вдруг почувствовал откуда-то появившийся страх , скорее всего, разочарования в настоящей действительности. Пока он ехал, в голове уже тысячи теорий и догадок по поводу того, что внутри: начиная от детских вещей сына (отец всегда был довольно чувствительным и много значения придавал даже таким вещам, поэтому такой расклад был вполне ожидаем и абсолютно в его стиле) и заканчивая даже огромной суммой наличных. Тем не менее, парень время тянул как только мог: приготовил обед и ужин, начал генеральную уборку, перекладывая дипломат с места на место, доделал документы, которые сдать на работе надо было только через месяц. И каждый раз он своим действиям находил довольно хорошее оправдание, лишь бы не признавать свой страх. И вообще сделал он это довольно успешно, дела закончились ровно в третьем часу ночи. Но проблема то никуда не исчезла. Дипломат, словно специально поставленный на полку, откуда его было видно лучше всего, глаза мозолил до ужаса.       «Мне все равно рано или поздно нужно будет открыть его»— думает он, подходя быстрым шагом к полке.       Внутри не оказалось ни его старых вещей, ни игрушек, ни денег, ни даже картин. Аккуратные стопки каких-то писем, перевязанный красной атласной лентой и какая-то тетрадь с твердой обложкой, на лицевой стороне которой красовалась картина с нарисованным домом. Парень аккуратно провел по мазкам, создающим характерный рельеф. Дом казался до ужаса знакомым, но в голову ни одна мысль не приходила, объясняющая бы первопричину такого чувства. Сбоку торчала единственная записка, не упакованная со всеми остальными, да и вообще из общего вида уж больно выделяющаяся. Парень берет её в руки и судорожно выдыхает, увидев знакомый почерк.       «Сынок, если ты это читаешь, значит меня уже в живых нет. Не грусти по мне. Нечего по такому трусу слезы пускать. Я так и не смог при жизни рассказать тебе всю правду, поэтому сейчас ты и держишь этот лист в руках. Мне очень жаль, что я так и не решился на это, но надеюсь, что ты сможешь меня простить. Я очень сильно люблю тебя. Запомни: сначала книга, потом письма. Письма— если тебе хватит духу и желания прочесть большее после того, как ты обо всем узнаешь».       Парень берет в руки книгу сразу после того, как дочитал записку, к нему обращенную. Что-то в словах отца сподвигло его на то, чтобы сделать это сейчас. Аккуратный ряд писанных красивым почерком слов сразу же горло сжал. Парень вчитывается в самое начало.       «Мне было девятнадцать, когда я переехал в место своего счастья и своей погибели… *******************************       Хенджин ставит последнюю коробку на пол, держа ногой дверь, чтобы та не захлопнулась. Водитель грузовой машины, несмотря на то, что Хвану явно помощь бы не помешала, спокойно стоит, своей главной ставя подпереть стенку. Нет, ну правда, а вдруг упадет? Хенджин выходит из дома и, немного порывшись в карманах, вытаскивает, помятые от тяжелой работы, купюры. Он протягивает их мужчине и тот, поправив козырек своей потрепанной кепки, улыбается, купюры принимая.       —С новосельем, мистер Хван. — Говорит он и садится обратно в свой транспорт. А походка у него такая странная, словно мужчина не идет, а перекатывается из стороны в сторону.       Хенджин фыркает брезгливо и заходит в свой новый дом. От прошлых хозяев тут осталось примерно ничего, кроме жизнью проверенной на прочность техники бытовой, да мебели в некоторых комнатах. «Надо бы их заменить в ближайшее время»— думает парень, проходя вглубь дома. Вообще он никогда ни себе, ни вообще кому-то, не позволял проходить в дом обутым. Но когда мыли полы здесь последний раз— неизвестно, а брезгливая сторона Хвана, который был чистоплотным до мозга костей, никуда не исчезала, а наоборот визжала сейчас, словно маленький ребенок на скримере.       Тактики по быстрому разбору у парня в припасе не было, зато была усталость от многочасового переезда в новый дом. И хоть это событие для Хвана было все же радостным, но от вида коробок, которые он долго собирал и теперь так же долго ему придется их складывать, откровенно говоря мутило. Хенджин, бросил на них долгий и уставший взгляд, такой словно они по волшебству сейчас сами раскроются, а все вещи прыгнут на свои места. Но чуда не случилось, поэтому парню пришлось уйти ни с чем.       Он принялся бродить по новым владениям, заглядывая в абсолютно пустые комнаты. В его воображении на этих полах вырастала мебель, он примерял каждую комнату под своё предназначение. На втором этаже дела обстояли получше. Он точно знал, что именно тут у него будет спальня, мастерская и кабинет, где он будет встречаться с инвесторами в случае чего. Пустую комнату он, скрипя сердцем, обозвал гостевой. По правде говоря, гостей он не ждал, более того, надеялся, что их тут и не будет. Однако именно из соображений «а вдруг» ему пришлось выделить комнату для этих целей. Не спать же ему с кем-то в одной постели, честное слово!       Хенджин заходит в будущую мастерскую. Солнечный свет ярко заливает комнату, пробираясь сквозь ничем неприкрытое окно. В воздухе летают маленькие пылинке, красиво отблескивая, когда попадают прямиком в лапы солнечных лучей. Хенджин довольно скользит взглядом по голым стенам и останавливается на окне. Точнее на пейзаже, расстеленным перед ним. Через небольшой природный водоем, стоит ещё один дом. Он больше по габаритам, чем дом Хвана, что как раз и удержало его от покупки— он просто бы не знал, что делать с появившимся огромным пространством и чем заполнять пустоту. Риелторы, узнавшие о предпочтениях Хенджина и его главным условием— уединение— быстро предложили ему этот дом. На вопрос о соседях же они с уверенностью заверили, что в том доме никто не живет уже очень давно и что продать его не получается уже лет десять как минимум. Вопросами о причинах такого явления парень задаваться не стал. Ему то какая разница?       Хенджин чихает от попавшей ему в нос пыли. Все, сил нет. Он будет вызывать клининговую компанию. *****       Хенджин сидит перед мольбертом. Его темные волосы собраны в небрежный пучок на макушке, но не послушные пряди все же слетают и падают прямиком на его лицо, норовя упасть в глаза. Парень сосредоточено водит по белому холсту кисточку, оставляя дорожкой за собой краску. На красивом бледном лице появляются складки от нахмуренных бровей, а щеки покрывают редкие цветные кляксы.        Когда проявилась его тяга к искусству— одному богу известно. Однако представить своё дальнейшее существование без этого он никогда бы не смог. И дело даже не столько в том, что его работы и приносят ему тот заработок, на который он живет, сколько то, что вызывает у него сам процесс написания картин. Чарующая гамма цветов, удивительный мир линий. Он чувствовал себя волшебником, когда заставлял белую поверхность приобретать новые смысл, когда заставлял свои рисунки оживать, нести в себе какую-то информацию, эмоции, чувства, переживания, что на первый взгляд увидеть не смог бы никто. Про его картины говорят «Чем больше смотришь, тем более обширный замысел ты увидишь. Их смысл всегда открывается по-другому со временем и для каждого он свой». Для него не существует истинных и ложных пониманий его работ. Они просто существуют и все тут. Хенджин никогда не говорил об истинных значениях, о том, о чем он думал в процессе работы, что означала та или иная деталь на полотне. Люди все до безумия разные, каждый видит свою правду и весь мир по-своему, поэтому он просто позволяет им видеть то, что они хотят. Хван Хенджин не рисует картины. Он ими живет, дышит.       Парень тянется за краской, когда в окне дома напротив загорается свет. Хенджин пару секунд тупо смотрит на огонек, моргая, пытаясь смахнуть наваждение взмахом своих ресниц. Не выходит. Хенджин аккуратно встает со своего места и подходит к окну. Свет яркий, разрезающий ночную кромешную тьму. Парень вглядывается в него, пытаясь разглядеть хоть кого-нибудь, но кроме едва заметных очертаний изножья какой-то широкой кровати ничего не замечает. Никто не ходит по комнате, что странно, ведь если свет включили, значит в этой комнате точно кто-то есть. Но на кровати никого не появляется— серое покрывало остается нетронутым. Ни одна вещь не меняет своего местоположения.        Также неожиданно, как и включается, свет гаснет. Хенджин очнулся только когда понял, что по его коже табуном бегут крупные мурашки. Зрелище почему-то завораживает и пугает одновременно. Складывалось ощущение, что кто-то просто включил свет и стоял на пороге, осматривая помещение добрых минут пять. Хван еще раз моргает и отходит от окна, взглянув на часы. 3:16. Звонить риелторам и обвинить их в обмане, а ещё лучше требовать объяснений — глупо. Звонить в полицию— тоже плохой вариант. Ну что он им скажет? А идти самому разбираться— страшно до чертиков.       На тело парня вдруг накатывает усталость, а глаза нещадно щиплет, словно кто-то под веки засыпает песок. Работать больше он явно не сможет, но мысли роятся в его голове явно не о матрасе, наспех положенным Хваном чуть ранее. Тем не менее, он выключает свет в мастерском и отправляется в импровизированную кровать. На все попытки мозга мысленно вернуться в это странное происшествие он находит компромисс позвонить в риелторскую компанию завтра. Так он, гонимый от одной мысли к другой, вырубается. А во сне снова тот дом, окно, яркий свет и изножье кровати.