Mon cher frère!

      Ярко-голубые глаза будто насквозь смотрят на искусно украшенное зеркало, ничего не выражая. Дурно глядеть в собственное отражение, низвечно видя там не только себя, но и родственную душу свою усопшую. Совершенную версию его. Клода Дезолье. Никак не оставляло Джозефа желание разодрать лицо своё в клочья, отрезать длинные белоснежные локоны, так похожие на волосы его прекрасного брата.       Будто вчера они счастливо играли в саду вместе, занимались музыкой да грамматикой, катались вместе на лошадях. Всю жизнь свою проводили вместе, истинно – братья-близнецы из знатного французского рода, чудесные наследники, перед которыми открыта дверь в обеспеченное, светлое графское будущее. Джозеф и Клод. Рождены с разницей в две минуты пятнадцать секунд. Клод был первенцем, и лишь только узнав это в самом детстве, не упускал ни разу случая похвастаться тем, что старше, пускай разница была ужасно мала. Джозеф без конца восхищался братом. Смелее тот был, и нрав его лёгкий и весëлый, едва поддающийся суровой системе воспитания графских детей был поразителен. Несмотря на свою строптивость и беспокойность, Клод был столь же умëн, как и его брат, что вызывало восхищение. Все достижения свои они делили на двоих, в чëм был хорош один – непременно будет хорош другой.       Вот только прекрасные времена те канули в омуте прошлого, и не вернуть их никак. Внезапно в измученном разуме Джозефа появилась идея. "Дорогого братца моего похоронили на кладбище недалеко от дома... Я могу навестить его! Уверен, обрадуется он мне!" – подумалось фотографу. Охваченный пламенем этой потрясающей, на его взгляд, мысли, он немедля собрался, прихватив лопату с фонарëм и вышел на улицу. Была там уже тëмная-притëмная ночь, но не смущало это вдохновлëнного синьора Дезолье, чëтко намеревавшегося прийти к своей цели.       И вот виднеются уже тёмные силуэты крестов да каменных могил за забором. Француз ускорил шаг, совсем не терпелось ему навестить своего покойного брата. А вот уже прохаживается он по рядам с закопанными мертвецами, выискивая ту самую. Улыбнувшись, останавливается он у нужной. Гласит на ней надпись "Клод Дезолье". Нашёл. Тихо кашлянув, Джозеф принялся судорожно раскапывать сухую землю, приговаривая сладкие замечания о том, как долго ждал он этого, подбадривая канувшего в мир иной брата своего, ведь воссоединится он с ним вскоре!       Спустя ещё немного немало взмахов лопатой та уткнулась во что-то твëрдое. Замечательно. Тяжело дыша, ведь давно не занимался Дезолье физическими нагрузками, спустился он в небольшую образовавшуюся яму. Словно во сне нащупал очертания гроба и не без усилий поднял его из земли. Дрожащие руки отперли крышку гроба, отбросив в сторону еë. Среди многочисленных, уже подзавявших цветов, лежал он.       Кожа покойного брата Дезолье уже приобрела зеленоватый оттенок и в некоторых местах начала потихоньку слезать, обнажая жëлтоватые кости. Одет он был, как и при жизни, в белую блузу да синий камзол с юношескими шортами. Прелестные глаза его с длинными бледными ресницами были смиренно закрыты. Блондинистые волосы, такие же, как и у самого Джозефа, чуть потерявшие свой объëм в силу времени, заплетены были в хвостик. Синеватые губы чуть приоткрыты, обнажая белоснежные, такие же, как раньше, безупречные зубки. – Милый мой братец... Сколь же слов не подберëшь, нельзя описать отменную красоту твою... – будто в трансе, зачарованно произнëс Джозеф. Лëгкий ветер перебирал светлые локоны его. Где-то истошно вопила ворона. Но в кромешной тьме как физической, так и ментальной своей ничего не слышал и не видел перед собой молодой синьор Дезолье. Один лишь фонарь скудно освещал окружение.       Не в силах сдерживаться, прикоснулся он ручкой своей с длинными красивыми пальцами до щеки родного. Плевал он на гигиену, мечтала обречëнная на горе юношеская душа лишь прикосновения к брату. Чертовски холодна щека была, что неудивительно, лежит тело здесь уже как пару месяцев. Рука сместилась к глазам Клода и приоткрыла веки. Источающие яркую голубизну, но, к сожалению, потерявшие свой свет, глаза были закатаны к небу. Как ни старался Джозеф, не мог он обратить мертвенный взор их на себя. Тогда обратился он к губам братца. Выглядели те совсем непривлекательно, но не для заточëнного в оковы не самой здоровой любви француза.       Закрывши глаза и обхватив обеими руками личико его, воссоединился Джозеф губами с покойным братом. Ах, как сладок был их вкус! Ледяными были они, будто кусок снега попал тебе в рот. Взбудоражившись от ощущений таковых, Дезолье углубил поцелуй. Во рту хладного тела было не лучше. Ясно чувствовался запах гнили, на который Джозеф лишь фыркнул, секундно отпрянув от тела – Братец, чего же запах от тебя такой? Тебя учили ведь во всякой ситуации пользоваться парфюмом!       Ещё немного полобызавшись с покойным родственником, юнец принял решение перенести его в поместье своё. Матушка с отцом и некоторыми родичами съехали ещё относительно давно, кажется, заподозрив некоторые явные нарушения в моральном состоянии оставшегося сына. Прошло уже несколько недель с момента смерти любимого всею семьëй Клода, но от суток к суткам будто лишь хуже становилось Джозефу. Неизвестно, покинули они дом ради поиска лекаря по делам душевным для него, либо не вынесли столького негатива, горечи и страданий, что всем видом своим, состоянием и немногословной речью источал мрачный граф Дезолье.       Не помнил он, как донëс уже немного иссохшее, а потому лëгкое тело братца до дома, но вот уже покоится оно на роскошной кровати. – Дорогой братец, узнаëшь ли? Твои покои это! Как давно не был ты здесь, скажи? – вопросил Джозеф, какой-то частью сознания безусловно зная, что не ответит ему никто и никогда. Сначала лëг он рядом с телом, затем сместился прямо на него, начавши судорожно перебирать бледные волосы, словно исчезнут они через мгновение, а тот не успеет вдоволь наиграться с ними. – Золотце, не против ты того, чтобы я ожесточил ласки свои? – мягко улыбнувшись, спросил француз. Голова трупа едва заметно покачнулась. – Замечательно! Не волнуйся, mon chéri, буду нежен я с тобой.       С этими словами Джозеф, всë больше затуманиваясь в сознании, стянул шорты с бледнющих ног брата и раздвинул их. В свою очередь сняв штаны, приставил он к узкому отверстию трупа небольшой член. – Ах, я бы разработал тебя заранее, дабы не так больно было тебе, милый, да не могу, слишком притягателен ты. Да и не столь опытен я в подобных делах... Потерпи, а... – чуть расстроенным тоном пробормотал юный фотограф. Какое потрясающее ощущение – входить в узкую дырочку своего прекрасного брата! Особенно когда тот совершенно не сопротивляется, лишь смотрит опустевшими глазами куда-то непонятно куда. Лишь только вошёл он, как охватил его жуткий холод. В некий момент стало щекотно. Джозеф вышел. На органе его красовался, похоже, выбравшийся прямиком из ануса Клода маленький таракан. Француз возмутился – какое-то ничтожное насекомое мешает процессу! Отбросив в сторону усатое создание, вновь вошëл он в холодное тело.       Великолепно. Неподражаемо. А главное, никто не помешает ему наполнить братца дорогого своим счастьем! Да, пусть и исходит от него запашок противный, но какая разница, всë равно выглядит он, словно Аполлон! С каждым сначала нежным, затем постепенно ускоряющимся в темпе толчком чувствовал Дезолье подступающую эйфорию. Обхватил он мëрзлый таз Клода, изо всех сил уже вдавливая того в кровать, не думая о чëм-либо, как и о том, что концом члена своего чувствует он уже не одно насекомое, приползшее на внезапное движение по пути к прямой кишке. Белоснежные волосы братца в такт трепались по плечам. Вид этого в сочетании с щекочащими орган жучками и таракашками приводили Джозефа в искренний восторг.       С тихим стоном излился он в холодный анус трупа, совершенно точно залив и находящуюся там живность. Тяжело дыша, вынул он член из брата своего, плюхнувшись тому на грудь. Тот по-прежнему неподвижно лежал, устремив взор в неизвестность, разве что волосы того чуть вылезли из обыденно безупречного хвостика. Граф Дезолье в очередной раз за ночь улыбнулся, поглаживая голову Клода, из синего рта чьего медлительно выползла личинка.       В глубине души несчастный Джозеф никогда не станет счастливым. Будет мучать его чувство вины за смерть брата до конца дней своих, но до того момента потонет он в сладких иллюзиях своего же сознания.