Пропавший ученик драконьего убийцы

Фиолетовый яд становится его постоянным спутником, но привыкнуть к этому, кажется, невозможно. Сначала мутнеют синим цветом вены, особенно там где его кусали иглы. Узкие и тёмные точки от стальных зубов. Он проходится по ним пальцами и касание отдаётся ноющей болью. Ползут синяки и следы от браслетов, как вечные оковы на запястьях и их хочется стыдливо прикрыть рукавом. Беззубик, нервный и подчиненный, все ещё тычется в его руки с сожалением, хотя его дела обстоят хуже: иглы в его теле постоянны, они болят и кровят при резких движениях, несмотря на то, что Иккинг уговорил Гриммеля позволить ему заботиться о его ранах. Смертохваты только, кажется, завистливо наблюдают за этим, но выторговать разрешения осмотреть и этих драконов тоже у Иккинга не выходит. Следующим ударом становится бессонница: липкая и скользкая, она тянется по черным стенам комнаты, пробирается на кровать и прокалывает виски. Глаза сохнут и он держит их закрытыми. Сон не приходит к нему уже третью ночь, только ползает где-то на задней стенке сознания вместе с клубком хаотичных мыслей: все слова, сказанные за день, услышанные, придуманные, чьи-то крылья, падения, какие-то образы и желания, смешанные в разноцветную бредовую кашу. Хаос затихает с первыми лучами, и Иккинг встает с кровати, выжатый как лимон, и вкалывает новую порцию яда.  Утром за столом, когда Гриммель говорит что-то Иккинг не сразу осознает, что слова обращены к нему. Он даже плохо помнит с чего начиналось сказанное. Требуется минута, чтобы всадник поднял на охотника мутный взгляд. Пока Иккинг думал над ответом, Гриммель беспокойно осматривал его лицо и плечи. Зябкие и сухие, покореженные одновременно и слабостью и напряжением; под глазами легли тёмные круги, и такие же тени очертили скулы и челюсть, сделав лицо острым и уставшим.  — Иккинг… — Да-да… Могу сделать? Где чертежи?  — Я говорил об арбалете, — мужчина укоризненно смотрит на чужую нетронутую и уже холодную тарелку, но его взгляд остается незамеченным, — Мне нужно, чтобы ты разобрал и почистил мой главный арбалет. Никаких чертежей. Он и так был в хорошем состоянии, просто Гриммель не хотел видеть Иккинга скучающим и тихим целые дни. Раньше он всегда любил изобретать не только оружие, но и простые вещи, чертить, разбирать и обратно собирать механизмы. Может, прежнее любимое занятие поможет ему развеяться.  — Когда нужно сдать? — парень трет глаза, поставив локти на стол, и долго жмурится так, словно у него раскалывается голова. — Сегодня вечером. Ешь. Мне нужно идти. Иккинг молча берётся за ложку, а Гриммель тяжело поднимается, ещё раз смиряет его взглядом и выходит из-за стола. Днем он находит забытую тарелку с бедно поклеванной кашей на столе. То же самое происходит и вечером, когда Иккинг бегло сдаёт ему арбалет после ужина и сбегает в свою комнату.  Гриммель сверлит взглядом брошенную еду, берет тарелку и поднимается на второй этаж к знакомой двери. Иккинг его встречает оголенной, худой спиной, сидя на кровати и отвернувшись от входа. Он вздрагивает, как птица, облитая водой, когда слышит скрип двери и поворачивается. Глаза у него уставшие от злобы и стеклянные, ждущие приказа.  — Почему ты не ешь свою еду? — Гриммелю хочется бросить тарелку на пол от раздражения, но всего лишь ставит её на стол с неприятным стуком и поджимает губы. — Не хочется. — Разве ты не видишь в каком ты состоянии? Ты хочешь заморить себя голодом?  Иккинг отворачивается и растирает шею ладонью. Ему нечего говорить и Гриммель немного смягчается. Он фыркает и подходит, чтобы прикоснуться к острому плечу. — Отвечай мне, когда я говорю с тобой, Иккинг, — мужчина выдыхает и произносит уже тише, как побежденный, — Пожалуйста. — Нет, не хочу, просто не голоден, — Иккинг отвечает, но неясно: постарался яд или он захотел этого сам. — Твой разум может считать, что ты не голоден, но твоё тело нуждается в еде и этого нельзя отрицать, — он почти заботливо разворачивает парня к себе и растирает плечи, присев на корточки, — Давай. Просто доешь свой ужин и я оставлю тебя в покое.  — А Беззубик ест?  "Опять этот дракон!"  Гриммель почти закатывает глаза с раздражением, но сдерживается. Иккинг заботится о ком угодно, но не о себе!  — Да, он ест. И тебе тоже нужно, — мужчина пытается поймать взгляд всадника, но тот слишком устал и отводит глаза, — Я могу разогреть её, ты будешь? Или так съешь? — Разогрей. Гриммель незаметным шепотом выдыхает: "Хорошо", поднимается на ноги и забирает тарелку, чтобы спуститься вниз. Иккинг только зябко провожает его спину взглядом, а потом кутается в мех. Несмотря на то, что в комнате тепло, он мёрзнет.  Разогретая еда проходит в желудок с усилием и под внимательным наблюдением Гриммеля, сидящего в кресле: нога на ногу, руки замком на колене и глаза острые, прямые с напряженными губами. Его взгляд смягчается, когда Иккинг отдает пустую тарелку, и мужчина позволяет себе погладить его по волосам. В ответ на него раздраженно зыркают, но это значит, что у Иккинга появились силы на злость. Это хорошо. Гриммель уходит с облегчением и вместе с этим с чувством вины: какого одобрения он хочет, если из-за него Иккинг так себя чувствует? Не он ли спустил его с небес? Не он ли обломал крылья и приковал к себе? Будь он на месте Иккинга, то простил бы? Нет, не простил, но Иккинг – другой. Он лучше него. У него чуткое сердце и он не может долго обижаться.

* * *

Ночью его будит тревога и непонятные звуки с верхнего этажа, а когда Гриммель забегает в комнату с арбалетом Иккинг уже на полу. Ночь синяя и яркая, лунный свет густо заливает пол и кровать, и хорошо видно как Иккинг корчится на нем и рыдает. — Всё в порядке, это просто кошмар, здесь никого нет, — мужчина сразу падает на колени и хватает парня за лицо, чтобы тот начал дышать. И он дышит, шумно и быстро, пока на щеках блестят свежие слезы. Ранее зелёные глаза – сейчас чистые сапфиры в лунном свете, распахнутые и испуганные.  — Это всё сон, успокойся. Успокойся. Иккинг уже приходит в себя и садится, выпутывается из постельного, но перед глазами только кровь, только снег и иссиня-чёрные крылья, распластанные на земле. Беззубик, убитый стрелой прямо в шею, всё ещё смотрит на него блестящими глазами из угла комнаты, а в руках лежит призрачный арбалет. Сердце успокаивается только, когда он щупает руки и находит их мертвенно-бледными без единой капли крови. В углу нет никаких глаз и никакого арбалета. — Да. Да, это всего лишь сон, — всадник сглатывает и утыкается мокрым лицом в плечо Гриммеля. 

* * *

Проходит несколько недель и Иккинг замечает, что ненависть в нем начинает выгорать. Ему не становится легче, нет, он ещё не может простить, ему просто постепенно становится всё равно. Как будто бы злость – то единственное, что он мог ощущать сгорает и забирает вместе с собой все остальные чувства: и боль, и грусть, и страх, не говоря уже о намеках на счастье. Остаётся лишь пепел, распластанный по углам души.  Вместе с ненавистью яд забирает и самостоятельность. Всадник прекрасно понимал, что яд изменит его разум, но не был к этому готов. Он постоянно ждёт приказа. Ему сложно делать выбор. Ему сложно определяться. Ему сложно защищаться и высказывать то, что он думает. Ему сложно подумать о том, что он может захотеть что-то сделать и пойти это сделать. Вся его жизнь отныне  – это желание Гриммеля. И Гриммель это видит. Мужчина видит какой тихой и осторожной становится походка Иккинга. Он двигается меньше, как будто опасается тратить и без того малые силы, боится привлечь внимание, говорит только если спросить, его лицо размеренное и скучное. Худая и послушная тень. Ничего из этого не даёт успокоения. Охотник все эти годы думал о том, что ему станет легче если его ученик будет с ним, но это оказалось иллюзией. Миражом обманутого и воспаленного от боли мозга.  Его Иккинг кажется счастливым и умиротворенным только с драконами, и быть может стоило оставить его с ними? 

* * *

— И сколько ты собираешься его мучить?  Иккинг замирает с корзиной ножей за боком кузницы, в которой его ждал Гриммель. Они работали почти весь день и ночь уже успела закрыть собой небо. Эта корзина – последняя, которую он собирался отнести Гриммелю, ждущему внутри.  В прозвучавшем голосе он узнал их местную целительницу Асгерд: полностью седую от возраста упрямую женщину, которая была единственной после Инги, кто не боялся в открытую упрекнуть Гриммеля или треснуть его драконов посохом по морде за излишнее любопытство. — Кого? — раздается в ответ раздраженное и усталое. Иккинг прилегает к стене поближе, там где тени совсем синие и чёрные, способные укрыть его от чужих глаз. — Иккинга, кого же ещё, старый, ты, дурак! Ты думаешь этот яд пройдёт незаметно для его тела? Для его сознания? — посох стукнул о землю и его косточки, перья и бусины зазвенели.  — Прекрати меня учить, знаешь, что я этого не люблю. Так, а ну на место, — последнее уже явно звучит для одного из драконов, поднявшего нос на женщину. Слышится клокотание и щелчки клешней по снегу, а затем тяжёлый звук укладывающегося дракона. Голоса снова зазвучали в холодной тишине. — Я буду тебя учить, раз ты не понимаешь такой простой истины: любой яд убивает, это лишь вопрос времени. Разве ты не видишь в кого он превращается? Ходячий мертвец! Люди уже шепчутся о том, что ты скормил давным-давном своего сына драконам, а по земле ходит его привидение.  Запястья заныли, как будто сами услышали, что говорят о них и всадник ощутил, как становится обидно. И вправду. Кем он стал? Белый и худой, лишь тень от прежнего Иккинга, всадника Ночной фурии и Друга драконов. — Мне всё равно на разговоры людей. Иккинг не видит их, но готов поспорить, что Гриммель трет хмуро переносицу, оперевшись о стол, а целительница стоит рядом с ним разъяренной, бесстрашной стеной.  — На своего ребёнка тебе тоже всё равно? Тебе совсем мозги вышибло в полете?  — Асгерд, следи за языком. Пару мгновений стоит тишина и может показаться, что женщина ушла, но Иккинг хорошо её знает: она не сдаётся, пока не добьётся своего, и знает, что ни Гриммель, ни его драконы её не тронут.  — Убери яд от Иккинга, Гриммель. Ты погубишь его, — ранее разгневанный, пылающий возмущением, голос теперь потух и стал тревожным, обеспокоенным, как волны перед штормом, — Почему тебя так пугает мысль о том, чтобы дать ему волю? — Потому что он сбежит к этим драконам, не успеешь и глазом моргнуть!  Теперь Гриммель взрывается и повышает голос так, что слышится обеспокоенный шорох драконов по снегу. Иккинг сжимает корзину сильнее и не двигается, но внутри понимает: да, он сбежит. Он сбежит с Беззубиком так далеко как только сможет. На самый край мира, спрячется под самим морем, чтобы Гриммель их не нашёл.  — Так может ему с ними и место? Ты думаешь наши не видят его отвращения, когда они приносят добычу? Ты думаешь люди не шепчутся о том, что он жил с драконами все эти годы?  — И ты туда же. Ты веришь в то, что с драконами можно ужиться? — Иккинг уживался. Хочешь ты или нет, но на драконах уже летают. Я видела рогатого всадника на огромном шторморезе далеко на севере и слышала рассказы о целом племени Драконьих наездников, — женщина спокойна и тверда, её голос больше не норовит сорваться, — у Иккинга дар к драконам и ты ничего не сможешь сделать с этим. Ты убьёшь его в своих попытках исправить. Даже отсюда всадник почувствовал горький побежденный настрой охотника. Он повержено опускает плечи, всё так же нависая над столом, и молчит. Иккинг не может видеть, но знает, что его губы поджаты, а между бровей залегает хмурая складка.  — Дело твоё, но ты знаешь как у нас относятся к тем, кто мучает своих родных. Пускай и не кровных.  Посох стучит о землю и это значит, что Асгерд уходит. Иккинг мнется с ноги на ногу секунду и потом набирается смелости, чтобы выйти на свет жёлтых факелов. Гриммель замечает его сразу же, но ничего не говорит, просто бросает тёмный взгляд и наконец-то отлипает от стола, чтобы взять корзину.