Exorcizamus

      Чуя славился яркой внешностью, наивным добродушием и взрывным, как бочка с порохом, нравом, который он частенько вкладывал в свои чугунные кулаки, заступаясь за одногруппников. Как говорится, хватит ненависти, друзья, пора переходить к насилию.       Характер никогда не был для Накахары особой проблемой, являясь хорошей защитой от мудаков и идиотов, которые думали если не головой, то головкой, а может быть хилыми мышцами и хрупкими костями, видимо, надеясь, что небольшой рост помешает ему вытряхнуть из них дух или нужную информацию. И каждый бравый воин уползал зализывать свои раны от огнедышащей рыжей твари ни с чем.       Даже при мелькающих в личном деле драках и потасовках Чуя оставался душой компании, тем самым суровым на вид человеком, который найдёт тебя одного на лестничной клетке и поддержит простым и действенным советом, похлопывая по плечу, как настоящего камрада. Хотя сам парень любил решать свои проблемы более привычным способом. В баре.       Расплываясь всем телом на пропахшей алкоголем стойке, потому что его взбесили, расстроили или, чего хуже, попросту не поняли и не приняли. Причём функциональную зависимость убитых напрочь выстрелом из гранатомёта нервных клеток от количества выпитого вина его бедовая, покрытая длинными локонами, башка не подмечала, видимо, запои случались слишком редко для таких наблюдений, только по особенным жизненным случаям — разок в неделю или два.       Ну, знаете вы эти редкие, неизвестные никому праздники, чуть менее популярные, чем... среда? Чуя выучил их наизусть.       — Как ты себя чувствуешь?       — Счастливым на два литра! — типичный товарищеский диалог.       Если быть совсем честным, то можно сказать, что измученное создание с похмельем и сигаретой во рту, тихо обращающее свой несфокусированный взгляд на рассвет, это и есть Чуя. Настоящий, усталый и, даже при всех своих добродушности и дружелюбии, одинокий. Одинокий в пятой степени. В такие моменты он задавался вопросом, что в его ёбаной жизни пошло не так?       Как оказалось позже, понятие «не так» в кругозоре ещё не существовало, были лишь небольшие перепады настроения и депрессия юношеского максимализма, сочетающаяся с явной нехваткой любви от родителей в детстве. Основной пиздец начался, когда Чуя встретил суицидального идиота по имени Осаму, а «не так» превратилось в «по пизде».       И тут как в математике.       Дано: Что в моей жизни пошло по пизде?       Найти: Выход, желательно не из окна, ибо Чую таким не возьмёшь, особенно в состоянии «выпил чуть-чуть, так, что координация и передвижения в пространстве напоминают тектоник».       Решение: пиздец.       Что в переводе на цензурный — сложноватенько.       Их встреча произошла, если не снизошла, хотя нет, всё-таки не то. Короче, случилось это одним прекрасным утром, что по меркам вновь ушедшего в запой Чуи означало — после его пробуждения, поправка, воскрешения. Так вот, он восстал из мёртвых примерно в час в одной из общажных комнат, в ванной, рядом с остатками размораживающегося ящика пива, который сейчас насчитывал две бутылки, одиноко умиравшие от духоты и убийственного запаха перегара, исходившего от мистера я-пью-совсем-немного-да-и-то-только-вино-Накахары.       И!..       Fabularum incredendarum hora adfuit.       Чуя с самого начала понял, что что-то не так. Нет, обычное утро, конечно, если не считать ёбаного восьмого чуда света, а может и галактики. Ванна! В общежитии! Как она тут оказалась?! Ничего более подозрительного, чем это место, Чуя ещё не видел, а пьяный мозг так вообще порядком ахуел от подобных сбоев в матрице, начиная подозревать этот мир в излишней неправдоподобности. Ванна, чёрт всех дери! Нужно было срочно успокоиться и определить своё место спавна, чтобы было возможно предположить, как добраться до собственной квартиры и унять похмелье и головную боль нормальным алкоголем, а не тем пойлом, что мариновалось в этой волшебной ванной, обладающей способностью возникать из ниоткуда, вместе с Чуей.       Парень вышел из качающейся на одной целой петле двери и оказался в царстве мёртвых, где небольшая площадь, находящейся на ней диван и несколько подушек были усеяны людьми, спящими в таких позах, что стандартный «валет» нервно курит в сторонке. Два заблудших призрака-инфернала порхали где-то на балконе, окидывая взором пустые субботние улицы, по которым ходили такие же несчастные заблудшие души — белые ходоки — кидающиеся на людей с чёрными пакетами из пивного.       — Чё как? — выдавил из себя Накахара, как из тюбика зубной пасты, извергая далеко не мятную свежесть. Ему помахал Канджи, этот больной ублюдок выглядел самым оклемавшимся из всех. Живчик, наверное у него иммунитет к пьянкам, или постоянное ношение и поедание лимонов сработали на нём, как антидот. В любом случае, стоящего рядом Тачихару это божественное везение обошло стороной, и он представлял из себя слегка непроварившуюся макаронину.       Мичидзо Чуя не особо жаловал, особенно в начале их знакомства. Он был хорошим малым, но производил на окружающих впечатление полного барана, который сначала делает, а потом думает (в чужом глазу соринку откопал, а в своём стула не заметил, Чуечка). Ярче всего это проявлялось в общении с женским полом. Таких как Тачихара можно было смело называть приставучими пикаперами. Coito ergo sum — их кредо, смысл жизни и статус в твитере. И всё же Мичидзо был крутым чуваком, весёлым малым, способным не только пьяным залезть в фонтан, но и вытащить оттуда своих друзей и увести подальше, если рядом хотя бы промелькнут красно-синие огни полицаев, поэтому эти двое безбашенных очень даже сдружились и переплелись.       — Утром каких-то перваков поймали за попыткой пронести в общагу запрещённые вещества, так что охранник перешёл в режим «Шоушенка». Никого не впускать, никого не выпускать, он даже у выходящих спрашивает документы, — Тачихара помассировал пальцами переносицу, как это обычно делают люди с головной болью. Моргнул, а затем прищурился, разглядывая Накахару, как в первый раз. — Минералка в холодильнике.       Чуя ворчливо пополз к указанному месту, раздумывая, насколько плохо он выглядит, что даже придурок Мичидзо решил побыть с ним добреньким? В этой дыре есть зеркало? Должно быть, ведь у пугающего хозяина этой комнаты найдётся всё, что угодно, если он смог протащить в общежитие холодильник и ванну, и при этом остаться в трезвом уме и доброй памяти. Злобный гений, у Чуи даже любимые кожаные штаны покрылись мурашками от праведного трепета и восхищения.       — Как думаешь, получится ли у меня выйти на улицу, спустившись с крыши по пожарной лестнице? — прикинул рыжий, передавая своему неотёсанному другу бутылку. Тачихара нахмурил лоб, по складкам морщин на нём можно было прочитать, о чём он думает, хотя Накахара сомневался, что этот рыжеватистый идиот часто этим занимался.       — А это идея! Только не снуй сильно по коридорам, там сейчас такая мясорубка, костей не соберёшь, — он повернулся и стал шарить в карманах куртки, лежавшей на разваливающемся деревянном стуле, который с лёгкостью мог стать наглядным пособием для изучения патологий позвоночника или экспонатом музея искусств, являющимся метафорой на состояние студентов во время сессии.       — И чем же мне прикажешь отстреливаться от этой толпы? — саркастично заметил Чуя, мысленно надеясь, что дверь на крышу никто не запер. Вместо ответа Мичидзо протянул ему пачку сигарет. Мальборо. А с виду и не скажешь, что старый добрый Тачи может быть так не прост, да? Что ж, неплохо, дружище, я начинаю припоминать, почему мы с тобой дружим не разлей вода.       В коридорах действительно казалось небезопасно. Все эти неровные стены с облезающими обоями и прожжённый линолеум больше походили на декорации к хоррору, чем на место, озарённое светом знаний и упорством находчивых учеников, хотя капелька находчивости там всё-таки была. На подоконнике Накахара смог отыскать оставленные кем-то шпоры по философии, иное дело, что на листе А4.       Примерно в этот момент Чуя как жопой почувствовал приближающийся пиздец приближающегося Дазая. Чуйка у рыжего и до этого довольно неплохо так улавливала различные помехи, красные флажочки и радио «Юмор FM», но то утро (день, это был день, два часа дня, пьянь ты несчастная) было из ряда вон выбегающее. Чем дальше шла Накалиса, тем ебанутее становилось. Ну, точнее, становилось всё более тошно. Голову фонило одними только воспоминаниями о всей ядерной смеси выпитого, и мутило от этого примерно так же, как и от болотистой атмосферы помещения, откуда, судя по трещенам и отколотым кускам, пытались сбежать даже краска со штукатуркой.       Больше на ощупь, чем на глаз, Чуя забрался на лесенку, держась за обветшавшие стены — и выглядело это как попытка сбежать из психиатрической больницы — поднялся по каждой ступеньке, насчитав, твою мать, 135 штук, хотя их явно было не больше 20, и упёрся в злостчастную дверь, которая, хвала Дианису, оказалась открыта, как ночной ларёк с нелегальным пивасиком в час ночи.       Холодный ветерок облизал рыжие кудри, залетел под вычурную шляпу, от чего Чуя принял решение её снять, дабы она, нахуй, не сыграла в лягушку-путешественницу и не пустилась в славный полет с многоэтажки. Красная пожарная лестница казалась весьма устойчивой для шестидесяти киллограмм чуиного веса, так что наш герой поковылял по ней, ещё не подозревая, что ждёт его впереди, но уже успев проклясть свою судьбу, удачу и мудилу Тачихару, позвонившего ему вчера вечером.       И здесь нужно сделать отступление и кратко рассказать, каким человеком являлся Дазай-еб-твою-мать-Осаму. Позднее, уже находясь с ним в отношениях, Чуя скажет, что нет ни одного человека в мире, которому досталось столько лишних IQ и удачи. Такие простачки, как тот же Мичидзо или Канджи, называли дазаеподобных «фантастическими долбаёбами», Накахара же, после долгого общения с Осаму-иди-в-жопу, перенял от него более экстравагантное «человек-Si inverecundus-nimis-es,-nihil-est-infectum». Именно от этого ублюдка Чуя и научился вездесущей латыни в своём лексиконе, ведь не существовало в мире другого сумасшедшего, которому мёртвый язык подходил лучше, чем Дазаю Осаму.       В тот день Осаму рано-рано припёрся в комнату своего соседа и друга Сакагучи Анго и вытурил его оттуда, потому комнату Дазая с личной ванной и холодильником заняли другие студенты, разумеется, за личную плату. Нет, не в виде денег. Осаму с ехидной, лисьей улыбкой смотрел на приползшего к нему на коленях первака, которого на идею вписки подтолкнул некий Тачихара, и снисходительно говорил: —Ты просишь меня о помощи, но делаешь это без уважения.       В итоге, несчастный и недалёкий Кью оказался должен душу, трудовые часы и свой ноутбук самому дьяволу, а Дазай занял спальное место этажом ниже, обняв подушку Анго. В момент, когда Чуя спускался по пожарной лестнице, этот чепушила решил приготовить себе поздний завтрак, но, так как хлопьев с маршмеллоу у Сакагучи-чана не нашлось, Осаму-нет-Осаму-да решил готовить сам.       Просто ахуительный план! Надёжный, как швейцарские часы, если я правильно всё понял!       То, что должно было быть глазуньей, всполыхнуло лучше, чем жопы студентов, увидевших новое расписание занятий. Куда в этот момент смотрел Дазай-ты-горишь-Осаму? А он учил латынь! Нет, не нужную и необходимую научную лексику, а текст обряда экзорцизма, на всякий случай. Ну, а что? Lingua latina non penis canina, нужно знать, ведь вряд ли в аду общаются на английском.       И вот скумбрия уже не просто дымится, а коптится, чёрное облако заполняет комнату, а на заднем фоне слышится увлечённое: — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica...       Накахара, конечно, был сeu vitriculum sobrius, но, увидев, как живая тьма клубится за чьим-то окном, подумал на остаточное действие вина. Что, простите? Вы что, горите? Пожар? ПОЖАР!!!       — Вот чёрт! — и Чуя не нашёл ничего более умного, чем выбить окно, выпуская дымный воздух наружу, и с вопросом «здесь кто-нибудь есть?» запрыгнуть внутрь.       Знаете, что в первую очередь сказал Дазай, увидев разъярённого Чую Накахару на пороге комнаты Анго своей комнаты, среди чёрных облаков, с взъерошенными волосами, две пряди из которых тянулись вверх, в облегающих кожаных штанах, портупее и с чокером на на шее, кричашего на него, как на жалкую шавку?       — Я вызвал демона.       И вот тогда, как и подозревал Чуя, stercus obrepsit.

***

      Когда лучший друг детства, Ода Сакуноске, говорил Дазаю, что ему нужен хороший партнёр по жизни, на которого он наконец-то сможет положиться, Одасаку имел в виду «родственную душу» или что-то подобное, но Осаму не был бы собой, если бы не отшучивался на подобные заявления.       — Одасаку, зачем мне «партнёр», когда я предпочитаю прекрасных леди?       Он подкреплял свою речь очаровательной улыбкой, чтобы друг раз и навсегда понял отношение Дазая к любви и романтике, а точнее его полное отвращение к подобной «не влияюшей на конечный результат ненужности», но Ода был слишком уверенным в себе человеком, а может быть он просто знал Осаму намного лучше его самого?       В любом случае, в миг, когда перед Дазаем возник настоящий «демон», пленящий своим образом, каждой частичкой, ебать какого тела, шатен наконец-то понял, что сhan necessariae non sunt.       Нет, вы бы видели его, это был не человек, а ходячая, горячая, как магма, и острая, как чёртов чилли, страсть с волосами цвета пылающей осенней листвы и с глазами голубизны настолько глубокой, что блядская Марианская впадина не идёт ни в какое сравнение. Он, да, действительно, он — осознание, что перед ним парень, Дазаю далось очень тяжело, он даже проскулили что-то на ультразвуковом тоне, пока неожиданный гость бегал по кухне (стоп, кухня в общажной комнате?!) с полотенцем и криками наперевес — был подобен взрыву.       Как в голливудском кино с бесконечными спецэффектами, где зал постоянно вибрирует от звуковых волн во время просмотра. Только вибрировал Осаму и его член, если можно выразиться таким пошлым образом. Как кот, разошедшийся на мурчание.       Демоны же должны вводить во грех, да? Что ж, Дазаю встретился самый лучший искуситель из всех! Шатен с подступающей тахикардией спустился по линии острых скул и подбородка по всë же незапятнанной метками белой шее, сглотнул, чувствуя эйфорию от одного созерцания прекрасного, спустился на обтянутую тканью талию, мать твою, выступающий из-под вылезшей от беготни рубашки пресс был подобен статуям греческих богов!       И, о-господи-боже, помогите Осаму не сойти с ума, потому что, когда его взгляд упал на ноги в ультра тонких штанах, ему стало невыносимо жарко и пьяно. Прощай мой рассудок, я в любви!       — ... Да ты вообще меня слышишь?! О чём ты только думал, идиот?! А ну помоги мне! — басит Чуя, бросая сожжённую сковороду в раковину. Дазай хлопает глазами, затем берëт в руки просто идеальную кисть Накахары, поглаживая её с подчёркнутой нежностью.       — Господин демон, я ваш раб навечно, никто не сможет устоять перед вашей красотой! — рыжий хлопает глазами, его вымазанное пятнами сажи лицо принимает удивлённый вид.       — Ты что, передышал угарным газом? — хмурится он, пристально разглядывая нового знакомого.       — Ах, никакие обстоятельства не смогли бы отвлечь меня от столь прелестного создания! Позвольте вашему покорному рабу взять вас в мужья, иначе мне не останется иного выбора, кроме как умереть от своего горя! — и Чуя прописал ему по старой доброй привычке, которая выработалась вследствие множества вечеринок, после которых он был вынужден тащить бухих друзей домой, и лучше это было делать, когда они были в отключке. Потому что бодрствующий Тачихара, кричащий толпе байкеров о том, что они «мудилы говноедальные, не скопившие себе на нормальное авто» — это самая последняя вещь, которую он хотел увидеть.       Дазай покачнулся, свалился на пол и, улыбаясь во все способности мимических мышц, простонал:       — Что я и говорил, любовь моя, устоять просто невозможно!       Так они познакомились.