Бойся меня!

      Что есть беспомощность?       Теплые руки, череда полуразмытых лиц. Первые дни я никогда не помню ни кто я, ни кем я был до того, как вновь родился. Я — человек, но сознаю это на задворках памяти. Не разума, памяти. Я не умею формировать мысли как следует, они все время скачут и скачут вокруг меня, остаются лишь короткие образы, обрывки непонятной речи, что-то незнакомое. Вокруг разговаривают, но для меня это всего лишь еще один шум.       Я остаюсь один, начинаю неохотно вертеться в кроватке. Мне не нравится. Неудобно, сухо, одеяльце натирает нежную кожу моих миниатюрных ручонок. Свет падает совсем не так! Солнечный луч попадает прямо в глаз! А вам бы так понравилось? Я шевелюсь изо всех сил, стараюсь уползти подальше, но не тут-то было. Не выходит, не получается.       Кто-то подхватывает меня, и мир неожиданно начинает вертеться вокруг меня. Он здесь, там, по бокам, снизу, сверху. Я пугаюсь, плачу. Мне страшно, что происходит?       — Ну-ну, тише, тише, — говорят сверху.       Большое морщинистое лицо приближается и легонько дует на меня. Удивленный, я перестаю плакать, замолкаю. Я молчу, тонкими пальчиками тянусь и касаюсь гладкой мягкой кожи. Сама-то мягкая ходит! А меня в жесткое одеяло положила! Конечно, это не мысль, отдаленное и незнакомое мне еще явление. Но возмущение осталось. И я снова принимаюсь плакать. Верни меня обратно, прошу. Нет! Лучше я еще пореву, а ты меня поносишь. Я хотя бы смогу разглядеть, где я очутился.       Каждый раз — первый раз. Мне предстоит понять, куда меня занесло.       И это стремление слишком велико. Я хочу понять, кто я и кем я стану. Впрочем, последнее зависит от меня, но кто я? Чье тело мне суждено было занять?       Мне несколько месяцев, а я все так же беспомощен. Но теперь я различаю лица.       Доброе и морщинистое — самое прекрасное на свете. Оно приходит, чтобы покормить меня молоком из бутылочки и спеть колыбельные. Гладкое и строгое — оно совсем не понятное. Иногда оно приходит меня проверить, укрывает одеялом потеплее. И подолгу вглядывается в мои глаза, будто стремится разгадать кто я такой и почему занял место его ребенка. Иногда мне становится страшно из-за пристальных взглядов, и я начинаю захлебываться плачем. Тогда гладкое строгое лицо уходит, а на смену ему приходит доброе и морщинистое. Есть другое, совсем не похожее на остальные. Сухое, с колючими зарослями волос. Оно гладит меня по голове и подносит к окну, чтобы я посмотрел, как во дворе ходят птицы. Птицы. Я знаю это только потому, что мне об этом сказали, и вовсе не потому, что я должен это помнить. Вероятно, еще рано.       Я волнуюсь из-за этого. Иногда фрагменты памяти начинают меня подводить. Прежде обретенные знания растворяются, и я начинаю понимать, что я совсем ничего не понимаю. Думаю, так происходит каждый раз. Но в этот раз пугает почему-то сильнее.       Я живу в настоящем времени. Я ничего не знаю о том, что было до этого. Что такое прошлое? А что такое будущее? Зато я умею радостно агукать, когда приходит морщинистое доброе лицо. На нем сразу появляется улыбка. Улыбка. Это лицо научило меня улыбаться, странно представить, как я этого не умел! Но ведь не умел же!       Ноги мои все еще слабы, поэтому стоять я не могу. Стоп. Не умею. Как это, стоять?       Но я целеустремлен и ничто не сможет меня остановить. Меня ставят на подоконник, чтобы я смотрел на птиц. И я делаю пробные шаги на месте. Сухое колючее лицо довольно смеется и говорит кому-то:       — Эй, да он уже ходить готов! Говорю тебе, вырастет непоседа.       Я не слышу ответ, так как занят наблюдением за белой птицей с красным гребешком на голове. Память подсказывает неохотно: «петух». Но я отбрасываю незнакомое слово.       Птица важно ходит по двору, месит красными лапами грязь.       Я умею переворачиваться и ползать. Да, так мир исследовать гораздо удобнее. Меня уже выпускают из кроватки и кладут на пол, чтобы я тренировался. Я быстро учусь преодолевать большие расстояния. От одной ножки стула до другой. Пол очень интересное место. Он мягкий и в то же время твердый. И я могу не опасаться, что упаду с него. Он надежный, такой, как руки доброго морщинистого лица. Теперь я знаю, что это бабушка. Я не знаю, кто такая бабушка, но другие лица так ее называют. Похоже, она моя родственница. Дело за малым: выяснить, что такое «родственница».       Но прежде всего меня интересует большой круглый предмет на палочке. Сухое колючее лицо — папа. И даже не спрашивайте меня что это такое. Просто папа. Папа кладет игрушку далеко — у самой кроватки. И подбадривает:       — Давай, ползи же, давай. У тебя все получится! Я в тебя верю!       Я не знаю, что такое вера. Только то, что подсказывает мне тихий голос памяти: нечто очень важное, необходимое для каждого человека. Я ползу, я пыхчу и останавливаюсь каждые пару сантиметров. Я устал. Кажется, все тело болит. Я начинаю похныкивать, но тут же перестаю. Если плачешь — тебя сразу несут в кроватку. Я не хочу в кроватку, я хочу большой круглый предмет на палочке. Когда его трясешь, он так забавно гремит! Я хочу греметь! Больше шума!       Я преодолеваю значительное расстояние и оказываюсь на расстоянии вытянутой руки до предмета. Я укладываюсь на живот, приподнимаю голову и тянусь пальчиками. Ну же! Еще чуть-чуть! Есть! Мне удается зацепить палочку пальцами, я довольно ловко подтягиваю ее к себе и вожу ею из стороны в сторону. Прекрасно.       — Ах ты, трюкач! — смеется папа. — Ты представляешь, достал до погремушки, чтобы не ползти дальше!       И с кем это он разговаривает? Перед лицом появляются две ноги в туфлях. Затем раздается шорох, кто-то опускается рядом и вновь весь мир крутится и вертится вокруг меня. Гладкое и строгое лицо — мама. Что-то отдается в душе на это слово. Что-то совсем забытое или полузабытое. Я улыбаюсь и угукаю в ответ на ее добродушную улыбку и, по-прежнему, строгий, внимательный взгляд. В душе появляется чувство. Оно совсем новое. Такое, будто я знал этого человека всю жизнь. Нет, все свои жизни. Но кто она?       Я учусь говорить. И ходить тоже.       Воспоминания начинают пробуждаться, но совсем незначительно. Теперь я помню и понимаю, что мне надо сделать. У меня столько планов на эту жизнь. Кем бы я ни был, я смогу вновь стать тем, кем захочу. Беда. Ведь я не знаю, что такое стать кем-то.       Ближайшая задача — ходить вдоль забавного места, которое называется манеж. Такая клетка, куда меня сажают три раза в день, чтобы я там играл с игрушками и веселился.       Ходить меня никто не учит. Как только я подрастаю, доброе морщинистое лицо неожиданно исчезает из моей жизни. Бабушка. Она больше не приходит, чтобы накормить меня, поменять пеленки или рассказать сказку. Она исчезает так, словно была призраком. Я начинаю сомневаться, существует ли она вообще. Гладкое строгое лицо — мама, она проводит со мной совсем немного времени. Она приходит, чтобы положить меня в кроватку и поцеловать на ночь. Папа — он же, колючее сухое лицо, — дает мне игрушки, носит меня по дому и показывает разные интересные штуки. Я ему нужен. Так он сам мне говорит, когда стоит возле манежа.       Я делаю несмелые шаги. Все-таки это две разных вещи: знать как делать и уметь это сделать. В этом я убеждаюсь, как только отпускаю спасительные прутья заграждения и падаю на пятую точку. Меня никто не видит, но я хочу их всех удивить: смотрите, как я хожу! Я иду к своей цели, невзирая на препятствия. Поставить ногу, перенести вес, поставить другую ногу. И как эти взрослые умудряются ходить?! Это же так сложно!       Когда приходит мама, я могу ей показать, как шустро хожу вдоль заграждения.       Она не смотрит. Она без интереса глядит минуту-другую, затем подхватывает меня на руки и мы идем купаться перед вечерним сном. Мир больше не вертится бестолково вокруг меня, я понимаю, где верх и низ, а где право и лево. Я знаю дюжину цветов и форм, я умею говорить «мама», «папа», «смотри!». Я учусь, подождите еще немного!       Но прежде всего, где я? Куда меня занесло?       Я умею ходить и говорить. У меня растут зубы, и это страшно болезненное дело. Я плачу по ночам, потому что никто не способен понять, какую изматывающую боль я чувствую.       Папа качает меня на руках и поет колыбельную. Мама залезает мне пальцем в рот, чтобы потрогать мои воспалившиеся десны. Я не люблю, когда она так делает. Поэтому кусаю ее. Меня пребольно шлепают по попе и наказывают:       — День без сладкого, Гидеон!       Ну и ладно, не очень-то и хотелось!       Днем я пробираюсь на кухню, пока никто не видит. Я уже знаю, что в нижнем шкафчике в кастрюле лежит хрустящая прозрачная штука, а в ней мягкие сладости для малышей. Папа дает мне штучку-другую, когда я хорошо себя веду. Хорошо себя вести. И еще несколько правил, которые нужно соблюдать. Память протестует, не хочет мне подсказывать, что это такое. Но я и сам разберусь. Я знаю, что если плакать — лишают дня игры во дворе, а если кусаться или бить маму кулачками — оставляют без сладкого.       И еще нельзя шуметь, потому что:       — Мама рассердится, Гидеон!       Но есть и приятные стороны во всем этом. В моей жизни снова появляется бабушка. Она такая мягкая, от нее смешно пахнет мылом. Она гуляет со мной на улице и разрешает побегать с другими детьми и покататься с большой оранжевой горки.       Приятно и то, что меня назвали моим же именем. Впрочем, у них не было особенно выбора. В каком бы мире я не очутился, я всегда буду Гидеоном. Моим родителям просто придет в голову так меня назвать. Это позволило мне держаться за себя самого, но…       В этот раз у меня другой план. Планом, конечно, я его и назвать-то не могу. Все еще не знаю, где я оказался. Но я выясню, обязательно выясню.       Беспомощность. Неведение. Оставляю это позади.       Память ворочается все еще неохотно, моя задача — пробудить, заставить ее работать на меня, иначе как я изменю собственную судьбу? Мир, в котором я оказался, действует по самым обычным принципам. Кажется, ничего необычного в нем нет. Жаль. Мне казалось, я почувствовал что-то напоминающее магию, но… Я все еще не знаю.       Не знаю многого. И хочу многого.       Впереди лишь путь, и я иду.