Катарина

Никогда мне еще не было так больно и горько на душе. Настолько паршиво, что весь оставшийся вечер я ни слова вымолвить не могла, ни посмотреть в его сторону. В тот момент руки мои опустились окончательно, а глаза наконец распахнулись, чтобы по-другому взглянуть на окружающий мир.  Неприятный осадок после разговора с Мюллером оставался еще надолго. Его слова встали поперек горла и лишь подтвердили, что в той стране стоило надеяться лишь на себя. Они подтвердили мои худшие опасения — помогать мне он был не намерен и изначально действовать нужно было по старому плану.  — Катя, все в порядке?  — шепотом поинтересовалась Ася. Она поймала меня в коридоре после того, как рождественский ужин подошел к концу. Мы с ней относили всю оставшуюся посуду в кухню, Таня заботливо намывала ее, а Оля мыла полы в коридоре по указанию фрау Шульц. Сама же хозяйка позволила мне отдохнуть и впервые за несколько месяцев сама уложила Артура спать. Но я не могла пойти в комнату. Холодные одинокие стены давили, отчего я тотчас бы разрыдалась от обиды и непонимания происходящего. Когда руки заняты работой, разум постепенно отходит от опьяняющих чувств.   — Да, я… все хорошо.  Подруга тут же обняла меня, заботливо погладив по спине.  — Лëлька весь вечер трындит, что видела тебя с Мюллером наедине. Скажи честно, он угрожал тебе, говорил что-то плохое… обвинял в чем-то? Ты только скажи, я тут же передам все Амалии, она поговорит с ним! Я устало улыбнулась, в ответ крепко обняв Асю. Мне было стыдно признать, что все, что она перечислила, делала я, а не он в мой адрес.  — Я просто вышла подышать свежим воздухом, но поздно опомнилась и столкнулась с ним на улице. Не переживай, ничего особенного, — убедительно соврала я. — Ты же знаешь, как Оля любит преувеличивать… особенно что касается ее жениха.  Ася понимающе кивнула. Я любила ее за это. Она всегда и при любом раскладе была на моей стороне, поддерживала и веселила даже если сама была на грани истерики.  — О, Катруся! — воскликнула Лëлька с ведром грязной воды. — Раз уж ти стоишь тут без дела, допоможи мени пидлоги помити. А то снег як пишов, так сразу грязюки полным-полно.  Ася коротко улыбнулась и пошла в сторону гостиной уносить остатки посуды, а я принялась помогать рыжеволосой девице. Она вручила мне половую тряпку, и мы вместе принялись драить полы возле входной двери с кучей земли и мокрого снега. Я опустилась на колени, задрав юбку одного из любимых платьев, которые приобрела мне фрау — темно-синее с белоснежным воротником и тонким поясом на талии, оно выгодно подчеркивало мои голубые глаза. Я сразу подумала о том, как сильно разозлилась бы Генриетта, увидев меня в подобном положении, но тут же отвела подобные мысли, ведь не было ничего плохого в том, что я помогла Оле побыстрее разделаться с работой и лечь спать.  — Помнится ти говорила, що сестра у тебя в прачечной работает, — вдруг с осторожностью заговорила девушка, выжав половую тряпку. Я молча кивнула, продолжив драить полы. — А ти не думала к ней податься? — Что ты имеешь в виду? — я с подозрением покосилась в ее сторону, на мгновение замерев.  — То й маю… не думала пойти за ней и привести ее сюди? Мне кажется, фрау буде не проти, роботи тут непочатий край, — Ольга непринужденно пожала плечами, полоская тряпку в ведре. Она как бы показывала всем своим видом, что это так просто, словно за хлебом сходить в соседний прилавок.  — Да кто же меня отпустит? — спросила я, выжав тряпку в ведре с ледяной отрезвляющей водой. — Или предлагаешь тайком пробраться в прачечную, минуя охрану, забрать ее и также благополучно добраться до фермы?  — Ти задаешь такие глупые вопросы, Катруся, — усмехнулась девушка. — В твоем распоряжении хорошая одежда для приличной нимецькой жинки и какое-никакое знання нимецько мови. Можна що-небудь придумати.  — С чего это ты вдруг принялась помогать мне? — с недоверием спросила я.  — Жалко мени тебе... не можу я дивитися на страждання дивчини, — призналась Ольга, с грустью выдохнув. — Тим бильше ридня це святе. У мене ось никого не осталося, и на твоэму месте я б вже давно побежала сестру свою спасати.  Я задумалась, и благодаря размышлениям даже и не заметила, как перемыла добрую половину коридора целых три раза. Как только собралась встать на ноги, поблизости раздался звук падающего ведра, и на меня вдруг обрушился поток ледяной воды. Черная жидкость тут же пропиталась подолом любимого синего платья, которое в миг превратилось в грязное месиво, а тело покрылось неприятными мурашками от ледяной воды.  — Ой, Катруся! Дурья моя голова! — Лëлька схватилась за голову, подорвавшись с места. — Я не рассчитала и задела ведро ногой… Ты прости меня! Такое платье испоганила! — Да ты пол вытирай, я сама справлюсь! — воскликнула я, когда она подалась ко мне на помощь.  Колени дрожали, пока я сидела в грязной холодной жиже, расстроенная испорченным нарядом. Наблюдая, как девушка наспех собирала остатки воды с пола, я выжала подол до последней капли.  — Катруся, ты не обижаешься на меня? — обеспокоенно затараторила она. — Я ж не нарочно! Снимай, я сама постираю его.  — Не стоит. Думаю, оно уже не отстирается, — с грустью в голосе ответила я.  — Я все равно попробую, выкинуть всегда успеется!  Лёля поднялась на второй этаж вместе со мной и помогла снять несчастное платье, превратившееся в сплошное грязное месиво. Она еще с пол ночи отстирывала его, и я была ей благодарна, потому как, признаться честно, у меня совершенно не было на это сил.  Но несмотря на произошедшее, слова девушки пришлись мне как-никогда кстати и послужили своеобразным пинком, которого мне так не хватало. К тому же, Мюллер в тот день прозрачно дал понять, что на его помощь можно было не рассчитывать. Я гадала, если заручусь поддержкой в лице девчонок, быть может, у меня все получится… Что если в себя буду верить не только я одна? Рождество 1942 года послужило отправной точкой моего плана по спасению Аньки. 

***

Наступил январь 1943 года. Конец войны лишь снился.  Как оказалось, в Германии было не принято отмечать Новый год с размахом, как мы привыкли на Родине.  После того злополучного разговора я не видела Мюллера больше трех недель. Он всегда появлялся также неожиданно, как и исчезал. Мог не приезжать в усадьбу неделями, а после появляться каждые выходные, чтобы привести вести с фронта, помочь фрау с делами фермы или поиграть с Артуром.  Я испытывала смешенные чувства, когда он не появлялся долгое время. С одной стороны, в груди все еще теплилась надежда, что он мог мне как-то помочь, ведь он практически в совершенстве знал русский, а значит имел хоть что-то общее с Союзом. Но, с другой стороны, я чертовски злилась на него и не хотела иметь с ним ничего общего, даже говорить на одном языке, уж тем более на родном. На тот момент он был для меня жестоким и равнодушным солдафоном с холодным убийственным взглядом, одним из большинства ему подобных. И я искренне не понимала, куда подевались их сострадание и человечность.  С самого Рождества Лëлька помогала мне разрабатывать подробный план побега из усадьбы в прачечную, а также каким образом мне предстояло проникнуть в жилые бараки остарбайтеров. Мы приняли обоюдное решение не рассказывать Асе о моих намерениях, чтобы не тревожить ее лишний раз, а Танька осудила меня и с самого начала была против той безумной затеи, но ни разу не препятствовала.  День, когда я впервые получила одну единственную зацепку о сестре, начался обычно.  Утренний туалет Артура, скрупулезный пересчет всех игрушек, завтрак, урок литературы с профессором Шмидтом, затем обед и повторение вчерашнего изученного материала по арифметике. После обеда я отвела мальчика к профессору Шмидту, а сама ускользнула на очередную прогулку с Ванькой по одинокой фермерской дороге.  На улице стояла середина января, рождественский снег давно растаял и на смену ему пришли затяжные дожди и хмурое пасмурное небо. Под ногами болталась сырая земля с полей, ее остатки были размазаны даже по брусчатке от проезжающих мимо машин, поэтому полы в усадьбе девчонки мыли чуть ли не по три раза в день. Поместье семьи Шульц, как и ферма «Розенхоф» находились в открытом поле, в трех километрах от города Эрдинг, что в десяти минутах езды на автомобиле, и в тридцати семи километрах от Мюнхена.  Мы с Ваней прогуливались по пустой брусчатке, ведущей в Эрдинг. Казалось бы, еще каких-то сорок минут пешком, и мы уже в городе. Но ослушаться помещицу и тайком убежать в город мы не желали. Слишком уважали нашу фрау Шульц, а она в ответ доверяла нам, отпуская на небольшие прогулки вокруг фермы.  — Похоже война кончится не скоро, — с грустью в голосе произнес Иван.  — Почему ты так думаешь? — поинтересовалась я, нахмурив брови.  — Еще в начале войны говорили, що для победы нужно дойти до Берлина. Война почти два роки идет и, судя по слухам, нашим только предстоит Ленинград освобождать. А на это уйдет не один день.  — Ты же сам говоришь, на это не один день уйдет. Скоро и мою область освободят, а может и уже освободили, — я пожала плечами, опустив взгляд на брусчатку. — У нас страна большая и физически невозможно за один день освободить оккупированные области… Но я все же верю, что этот кошмар скоро закончится.  — Я вот что подумал, — Ванька вдруг взял мою ладонь и мягко погладил костяшки моих пальцев. Его светло-голубые глаза отыскали мои, а на устах мелькала робкая улыбка. — Кать, мы не знаем, що буде завтра… Ты мне нравишься, да и ты вроде как тоже проявляешь ко мне интерес… В общем, давай поженимся? Мои глаза против воли удивленно округлились. Я глупо улыбнулась, подправив обдуваемые ветром волосы. Иван мне нравился, от него исходило какое-то тепло, такое доброе и родное… он напоминал мне отчий дом и соседских мальчишек. Мы приятно проводили время, разговаривали обо всем на свете, вспоминали родные края и мирную жизнь. Но я и думать не могла о том, чтобы построить с ним семью. Тем более здесь, во вражеской стране.  — Вань… ты серьезно? — я смутилась, но виду старалась не подавать, боясь задеть его своим равнодушием в романтическом плане. Боялась потерять хорошего друга и единственную здешнюю поддержку, помимо Аси.  — Ну а що? Колька говорит, що на соседних фермах наши остарбайтеры уже вовсю семьями обзавелись, кто-то даже детей родил. Поженились не на бумаге, но все же… какая разница? Разве какая-то бумажка может помешать счастью двоих? Я думаю, нет. К тому же, по сравнению с другими нашими, мы на ферме еще очень даже неплохо устроились. Да и фрау будет не против нашего союза, — он слегка сжал мою ладонь, взглянул с надеждой и улыбнулся. — Я не тороплю тебя, у нас есть время. Обдумай все хорошенько, я буду ждать ответ.  Вдалеке раздалось тарахтение приближающегося автомобиля. Мы с Ванькой как по команде повернули головы и отошли в сторону, чтобы пропустить машину. Я с ужасом замерла, когда сквозь переднее стекло автомобиля уловила знакомое лицо Мюллера, он был в плотной шинели, сшитой из серого сукна. На черном воротнике красовались все те же руны СС, на левом предплечье был вышит серебристый орел, а чуть ниже на рукаве знакомый черный манжет с надписью «SS Polizei-Division». Но еще больше оторопела, когда немец плавно остановился в нескольких метрах от нас. При появлении оберштурбаннфюрера, Иван упрямо продолжал удерживать мою руку, а когда я попыталась вырваться, он лишь крепче сжал ладонь едва ли не до хруста костей.  — Катарина, собирайтесь. Вы с Артуром едете в Мюнхен, — хладно скомандовал Мюллер, с пренебрежением разглядев нас с Ванькой.  Меня чертовски раздражала его манера раздавать приказы. Он совсем не учитывал тот факт, что мы не его подчиненные солдаты и присягу не давали.  — Можно в этот раз без меня? — я нахмурила брови, направив взгляд точно в его синие-синие глаза с хищным прищуром.  — Я бы с удовольствием, но Артур не поедет без вас, — высокомерно произнес мужчина, с безразличием отводя взгляд на дорогу. — У вас есть пятнадцать минут на сборы. Я с огромным усилием подавила желание закатить глаза и вместо этого громко выдохнула, проследив, как он уезжал в сторону усадьбы.  — Все хорошо? — обеспокоенно спросил Ваня. — Выглядишь утомленной.  Да, я была утомлена присутствием в моей жизни такого наглого и высокомерного человека как Алекс Мюллер.  Я безучастно помотала головой, и мы молча пошли в сторону дома.  — Каждый раз, когда ты бываешь с ним наедине, ты будто сама не своя. Глаза на мокром месте, да и не разговорчивая особо, — сказал парень, взволнованно запустив пятерню в волосы. — Скажи честно, он обижает тебя?  — Не обижает, но и не особо любезничает, — честно призналась я. — Давай не будем уделять его персоне столько внимания.  — Добре. Просто… — Ванька неловко почесал затылок. — …я волнуюсь за тебя. Никто не знает, чего ожидать от этих фрицев. Ты же знаешь, мы здесь бесправные…  Было приятно, что он беспокоился обо мне. Да и в целом, приятно, когда есть люди, которые волнуются за тебя — чудесное чувство. Чувство важности. Чувство, что ты нужен кому-то кроме себя самого.  По привычке собралась я за считанные минуты: переоделась в темно-коричневое платье плотного кроя, скрывавшее колени, расплела две косы и заколола несколько ниспадающих светло-русых прядей на затылке, оставив русые волосы красоваться легкой волной на спине, а сверху закрепила от ветра привычную черную шляпку-таблетку.  — И не забудьте заехать на почту за свежей корреспонденцией! — в третий раз оповестила нас фрау Шульц, проводив до машины. — Артур, веди себя хорошо и не доставляй проблем Алексу. — Не беспокойтесь, фрау Шульц, — твердо произнес офицер, усаживаясь за руль.  — До свидания, маменька! — радостно воскликнул мальчик, махая ладонью на прощание.  Дорога до Мюнхена показалась мне вечностью. Артур то и дело тыкал пальцами в окно, с восхищением разглядывая унылые дождливые пейзажи. Я же с натянутой улыбкой кивала на каждое его слово — сил на полноценный диалог не было. Присутствие Мюллера и предстоящая прогулка в его компании не прибавляли настроение, а напротив, забирали оставшиеся силы.  На середине пути я вдруг вспомнила про излишнюю слезоточивость мальчика на холоде. А затем мигом достала белоснежный хлопковый платок из сумочки и вложила во внешний карман его коричневого пальто.  — Смотри, Китти-Митти, там пони! — воскликнул Артур, прижавшись к окну автомобиля. — Правда, они милые? Они всегда представлялись мне красного цвета. Однажды я увидел белого коня и удивился. После этого в моей голове они делятся на красных и белых. — Ты прав, Артур, пони очень милые, как и все детеныши животных, — произнесла я с усталой улыбкой на устах и мельком поглядела в зеркало заднего вида, где тут же словила сосредоточенный взгляд офицера.  — Алекс, а ты знал, что твое имя белого цвета? — неожиданно спросил Артур, чуть пододвинувшись к водительскому сиденью. — Такого, как безобидные белые облака на небе. Уст Мюллера коснулась призрачная тень улыбки, схожая с привычной ухмылкой. А у меня промелькнула мысль — умел ли он вообще улыбаться? — Спасибо, что осведомил, Артур, — донесся его невозмутимый голос с водительского сиденья. — А твое имя? — Мое имя всегда было цвета спелой малины, — признался мальчик, тоскливо вздохнув. — Мне не нравится этот цвет, но ничего поделать с этим я не могу.  Мюллер удовлетворенно кивнул, а спустя минуту задал вопрос, от которого я на мгновение опешила: — А что на счет фройляйн Китти? Какой цвет имеет ее имя? Его хищный взгляд тут же направился в зеркало заднего вида, встречаясь с моим робким и растерянным.  — У Китти особенный цвет — небесно-голубой, — с гордостью сообщил Артур. — Такого нет ни у одного человека, которого я знаю.  — Под стать ее глазам? — вдруг спросил офицер, и я удивилась, что он вообще обратил внимание на цвет моих глаз.   — Можно и так сказать, но не обязательно, — с видом важного профессора сказал мальчик. — Китти, я всегда тебя представлял в голове как бескрайнее голубое небо. Такое теплое и гостеприимное… на него хочется смотреть вечность, не отрываясь ни на секунду… О, мы уже приехали?  — Сначала почта — потом развлечения, — строго скомандовал Мюллер, заглушив мотор. — Зайдете со мной и постоите у входа. За мной ходить не нужно, но и выходить из здания тоже.  — Почему мы приехали именно на эту почту? — недоумевал Артур. — В Эрдинге есть свое отделение! — Потому что только сюда привозят корреспонденцию с фронта и из других стран, — безучастно ответил офицер. Он любезно открыл дверь и пропустил нас вовнутрь.  «… из других стран». После его слов в голове созрела безумная мысль.  Мы вошли в очередное старое здание с пресловутой вывеской «Почта». Народу в помещении было полно, но Мюллера это не остановило. Он подозвал к себе пожилого мужчину за стойкой, они обменялись парочкой любезностей, и офицер и назвал полное имя фрау Шульц. Старик в коричневом костюме из плотной ткани послушно кивнул и удалился в подсобное помещение.  Несколько человек из очереди тихо поздоровались с Мюллером, тот учтиво кивнул каждому, пока мы с Артуром молча стояли у входа. Через некоторое время какая-то полноватая женщина в шляпе с пером окликнула офицера, и у них завязался непринужденный разговор.  Я решила воспользоваться случаем. Оставила Артура у двери, настоятельно сказав не отходить от нее ни на шаг, а затем незаметно подбежала к мальчонку лет пятнадцати в серой рубашке, вероятно, тот был местным почтальоном. Парень только-только прибежал с улицы и рылся в сумке, полной корреспонденции.  — Извините, вы не поможете мне? — обратилась я, перейдя на полушепот.  Воровато оглянувшись на Мюллера, я убедилась, что он был занят разговором, и вновь повернулась к оторопевшему парню. Он вскинул на меня испуганные серые глаза, а рука его так и осталась в сумке с бумагами.  — Не подскажите, есть ли письма на имя Богдановой Екатерины Васильевны? — спросила я и, понизив голос до шепота, продолжила. — Из СССР… России… — Я не… — парень испуганно попятился назад, но я твердо ухватила его за запястье.  — Пожалуйста… я прошу вас, посмотрите. Мне очень важно знать, — настойчивее повторила я, опасаясь, что он в любой момент убежит или того хуже, закричит на все помещение, что я напала на него. — Буду вам очень признательна. Как только в моей руке сверкнула парочка немецких марок, мальчик задумчиво нахмурился и боязливо оглянулся в сторону людей.  — Могу я… ммм… взглянуть на ваши документы? — юный почтальон с недоверием оглядел меня с ног до головы, вероятно, пытался отыскать отличительную нашивку «OST» на груди.  Я вдруг ощутила клокочущее сердце, которое вознамерилось выпрыгнуть из груди. Поэтому в спешке прибегла к лжи.  — Понимаете, я хочу получить письмо на имя своего работника из России… остарбайтера, — попыталась соврать я, на ходу придумав легенду. — Она работает у меня горничной. Но я только сейчас осознала, что совсем забыла документы дома, а путь обратно предстоит не быстрый. Возможно, вы не знаете, но я являюсь невестой оберштурбаннфюфера Мюллера. Он может лично подтвердить … я могу его позвать… — Не стоит! — мальчишка нервно остановил меня, когда я оглянулась в сторону офицера, на что я и рассчитывала. Он оглянул Мюллера каким-то обеспокоенным взглядом.  — Лучше… лучше повторите имя еще раз, у меня плохая память на… русские имена. Я произнесла свое полное имя чуть ли не по слогам, благодарно кивнула парню, и он удалился в подсобку. Вернувшись к дверям, я застала Артура, который увлеченно перешагивал через трещины на потасканном паркете, и выдохнула с облегчением. Мюллер же в это время направил сосредоточенный взгляд в нашу сторону, убедившись, что мы на месте. Я растерянно вскинула ладонь и нервно улыбнулась ему, чем только выдала волнение. Он же недоуменно нахмурился в ответ и отвернулся к женщине в забавной шляпке с белоснежным пером, продолжив вести непринужденную светскую беседу.   Я уже начала было нервничать, когда прошло около десяти минут, а мальчонка все не было. Зато седовласый старик притащил Мюллеру на прилавок целую кипу писем с фронта и принялся тщательно просматривать каждого адресата. Нервно закусив губу, я метала взгляд то в сторону торчащей бледно-серой фуражки офицера, то на деревянную дверь в подсобное помещение, местами с облупленной белой краской. Я боялась, что юный почтальон испугался и сбежал от меня, или что Мюллер получит письма намного быстрее. В обоих случаях я могла остаться ни с чем, и с каждой секундой оба варианта угрожали перерасти в действительность.  Наконец, я выдохнула с облегчением, когда мальчишка незаметно проскочил мимо старика и направился в мою сторону. Я тут же рванула к прилавку, оставив Артура на пару минут, но испуганный взгляд почтальона меня до боли смутил.  — Это письмо лежит у нас больше трех месяцев, — шепотом сообщил он, протянув мне помятый и потрепанный временем конверт. Я мельком взглянула на отправителя и, заметив имя родной тетушки, тут же спрятала письмо в широком рукаве пальто. — Скажите вашей… горничной, чтобы она приходила на почту вовремя. В противном случае, мы уничтожаем всю корреспонденцию, за которой не пришел адресат. Ей повезло, письмо затерялось и не подверглось уничтожению.    Он все понял. Ну, конечно, он понял кто я на самом деле! — Спасибо, большое спасибо! — искренне поблагодарила я и незаметно вручила ему деньги, с трудом контролируя себя, чтобы не взвизгнуть от радости.  — Уходите… у меня будут проблемы… — угрожающе пробормотал он, направив обеспокоенный взгляд куда-то за мою спину. — Уходите! Как только я хотела еще раз поблагодарить его, парень шустро нырнул в подсобку, а позади раздался суровый голос Мюллера: — Я велел не отходить от двери. — Я всего лишь хотела пообщаться с местными… — я глупо улыбнулась, развернувшись к нему лицом, и столкнулась с его непроницаемыми ледяными глазами глубокого синего оттенка.  По его хмурому взгляду я поняла, что мое оправдание прозвучало намного глупее, чем секунду назад звучало в мыслях, поэтому тут же направилась в сторону выхода навстречу Артуру. Сделав пару шагов вперед, я оцепенела, потому как мальчика там не оказалось. Но куда он мог деться за столь короткое время?  Я испуганно обернулась в сторону офицера, едва не столкнувшись лицом с его грудью.  — Он только что был здесь… — прошептала я, сама не заметив, как перешла на русский.  — Что непонятного в словах «не отходите от дверей»? — сквозь зубы процедил Мюллер на русском языке так же тихо, чтобы не услышали присутствующие. — Насколько мне известно, вы хорошо понимаете немецкий, Катарина… Было заметно, как он сдерживал себя, чтобы не наговорить лишнего при посторонних людях. Его желваки нервно играли, пока он особо тщательно разглядывал каждый уголок почты. Я же бездумно следовала за ним по пятам, едва сдерживая слезы от несправедливости. Неужели чтобы получить то несчастное письмо от тети, я должна была пожертвовать Артуром? Я категорически отказывалась верить в это и отчаянно хваталась за ускользающие ниточки надежды.