Катарина

В сопровождении двух полицейских меня проводили до начальника прачечной. Когда я вошла в кабинет, владелец прачечной находился ко мне спиной и лицом к аквариуму, наполненному водой. Мужчина был невысокого роста с серебристой сединой. Он неспеша посыпал на поверхность воды едва уловимые крупицы. Вероятно, подкармливал обитателей стеклянной коробки, которую я видела на тот момент впервые.  Я остановилась возле дверей, не решаясь пройти без разрешения.  — Добрый день, — произнесла я как можно громче, прочистив горло.  Мое появление никак не отразилось на поведении мужчины, поэтому я мельком рассмотрела помещение. Кабинет не пестрил богатым убранством, напротив, все было расставлено довольно аскетично: обыкновенный письменный стол, два стула, печатная машинка, напольный светильник, закрытый патефон, деревянный шкаф для хранения документов на пол стены и для диковинки аквариум с парочкой неизвестных рыбок.  — В твоих немецких документах указано, что ты знаешь только русский. Работаешь на разведку? — его писклявый голос, несвойственный мужчинам его возраста, вдруг разрезал тишину так неожиданно, что плечи мои испуганно дернулись. На последних словах мужчина развернулся ко мне с ехидной ухмылкой на устах. Он стряхнул несуществующую пыль с темного пиджака в клетку, а затем подкрутил длинные серые усища. Бледно-серые выцветшие глаза прильнули ко мне, с интересом разглядывая каждый сантиметр моего тела.  Я нервозно поправила белую косынку на голове, и в ту же секунду поняла, что сделала это напрасно. Мой жест не остался незамеченным начальником прачечной. Он тут же вскинул тонкую серебристую бровь, а губы его и без того тонкие, едва уловимые, в тот момент сузились до невозможности.  — Ах, да, забыл представиться. Генрих Кох, — произнес он, лишив меня удовольствия наслаждаться тишиной.  Голос его звучал настолько противоестественно и странно, что я невольно вспомнила о словах девчонок. Кто-то из них рассказывал, что Генрих Кох обладал необычайно тихим и ласковым голосом. Быть может, это были всего лишь сплетни? Я надеялась, что это была чья-то шутка и во всем остальном они тоже приврали.  Впрочем, наружность у него была довольно неприятная. Это был тот самый человек, внешность которого отталкивала с первого взгляда… еще до того момента, когда он раскроет рот. Телосложение у него было худощавое, руки казались длиннее ног, плечи широкие, отчего голова на их фоне казалось непропорционально маленькой, а длинные закрученные усы и вовсе смотрелись нелепо. Лицо было хитрое и худое, брови и тонкий нос прямые как линия, а губы всегда криво изгибались то ли в усмешке, то ли в подобии улыбки… Мужчина неловко оттряхнул руки от корма для рыб и протянул тонкую морщинистую ладонь с длинными пальцами. Я робко ответила на рукопожатие, на мгновение ощутив его ледяную кисть, и сразу же отпрянула, борясь с вырывающейся брезгливостью.  — Присаживайся. Катарина, верно? Господин Кох непринужденно уселся в кресло и сложил руки на столе. А меня передернуло от того, как он произнес немецкую вариацию моего имени. До того момента подобным образом меня называл лишь Мюллер. А из уст Генриха в сочетании с его писклявым голосом оно прозвучало оскорбительно, даже с некой скрытой насмешкой. Одним словом, невероятно резало слух.   Крепко сцепила челюсть, коротко кивнула и осторожно присела на предложенный стул, находившийся напротив его стола.  — Я вызвал тебя на разговор, а ты не произнесла еще ни слова, — вновь заговорил Кох. — Ответь хоть на один вопрос. Я глядела на него и не могла понять — как он стал управлять прачечной? Положа руку на сердце, он определенно не был тем человеком, кого можно было бояться и уважать. — Документы были сделаны более двух лет назад, гер Кох, — произнесла я, глядя ему в упор. — Я работала у помещицы и выучила язык.  Он любопытно хмыкнул каким-то своим мыслям.  — В какой-то мере даже похвально, что ты выучила язык за столь короткий срок. Причем, вынужден признать, твой немецкий весьма неплох… Но, я вызвал тебя не за этим, — Генрих театрально вздохнул и скрепил тонкие морщинистые пальцы в замок. — Тебе повезло, что ты знаешь немецкий, хоть мы и узнали об этом при столь неприятных обстоятельствах… И я даже не буду наказывать тебя за то, что скрывала. Мало кто из ваших знает, что знание языка в какой-то степени может спасти вам жизнь… Поэтому, я предлагаю тебе сотрудничество.  Я нахмурилась, нервно поерзав на стуле.  — В чем оно заключается? — Все очень просто: ты докладываешь мне обо всем, что творится в твоем бараке и среди всех работников, включая военнопленных. В особенности нужна информация о потенциальных побегах: планы, разработки, участники… Взамен будешь получать дополнительные пайки и освобождение от ночных дежурств. Если будешь хорошо работать, в будущем сделаю тебя надзирательницей. Понимаешь, какой это шанс?  На его худощавом лице отразилась скользкая неприятная улыбка, от одного вида которой стало не по себе.  — Я отказываюсь, — тут же ответила я, не тратя на размышления ни секунды.  — Ну разумеется, — усмехнулся он, заранее предугадав мой ответ. — Все вы поначалу правильные. Но я не тороплю, Катарина, у тебя еще есть время подумать. Вот только у меня к тебе одно поручение… и оно уже не обсуждается, — мужчина вновь оскалился, и я уловила его пожелтевшие зубы. — Через две недели у фюрера день рождения. Мы будем принимать гостей, в том числе нескольких офицеров. От вас требуется небольшой концерт с песнями, танцами, стихами… в общем, все как полагается. И в целом, ответственной за мероприятие будешь ты. Фрау Грета предоставит вам все необходимое, включая пианино… Если, конечно, у вас кто-то вообще имеет представление о том, что это за инструмент.... —  он гнусаво засмеялся без причины, но спустя минуту собрался и вновь устремил маленькие хитрые глазки в мою сторону. — Надеюсь, задача ясна? — Да, — сквозь зубы процедила я.  — И кстати, подбери более-менее симпатичных девушек для выступлений. Это важное условие! — пискляво усмехнулся Генрих. — А теперь иди работай. Тебя ожидает любимое вами ночное дежурство в кухне… Я немедленно встала на ноги и быстро зашагала в сторону двери, едва ли не переходя на бег. За спиной раздался его колючий гнусавый и беспричинный смех, и я поежилась. До жути неприятный был тот владелец прачечной… странный и пугающий. Знакомство с ним оставило какой-то неопределенный осадок на душе.  Погруженная в тяжелые мысли, я и не заметила, как забрела на территорию столовой. Из глубины кухни раздавались тихие голоса ребят, которым посчастливилось остаться на ночном дежурстве в тот день, драя огромные и до неприличия грязные котлы. От кухни меня разделял небольшой полузатененный коридор, но как только я вступила туда, кто-то грубо стиснул мое плечо и болезненно прижал к стене.  Я затаила дыхание, собираясь закричать, но незнакомый мужчина тут же накрыл мой рот грязной ладонью с рабочими мозолями. Его рука пахла смесью мыла и железа. Любые мои попытки вырваться и пошевелиться, он пресек массой своего тела, навалившись на меня. А из-за плохого освещения я не могла сообразить кто это был и что от меня хотели. Полицейские никогда прежде так не подкрадывались, им и незачем было это делать. Да и притом, я прошла через одного из них, когда вступала на территорию столовой.  — Что же ты, сестричка, своих-то обманываешь? Не хорошо это… — прохрипел мужчина мне в лицо. Спустя мгновение я с ужасом узнала в его голосе командира советских военнопленных. — Ты же помочь нам можешь в деле одном… в важном деле.  Я тут же перестала отпираться, вжимаясь в холодную стену позади. Поэтому он практически сразу же убрал ладонь с моего рта, и я жадно глотнула воздух.  — Какое… какое еще дело? — прохрипела я, понизив голос.  Андрей перестал наконец прижимать меня к стене словно испуганного зверька, и молча двинулся в сторону кухни, где ребята гремели посудой. С минуту я приходила в себя, пытаясь восстановить учащенное сердцебиение, а затем последовала за ним. Верочка встретила меня с усталой улыбкой, и я тут же поспешила ей на помощь в намывании трехсотлитрового котла.  Помимо нас с Верой, Галки, Надьки и Тоньки, на ночном дежурстве были еще командир с двумя бывшими советскими военными. Оба были молоденькими парнями, которым едва было за двадцать пять, но ужасы войны сделали свое дело. Один из них с рябым неприятным лицом и рыжеватыми волосами, уже имел седые виски. Второй был побрит налысо из-за относительно свежего ранения в голову, а левое ухо у него скукожилось от полученных ожогов на пол лица.  — Катька, мы так и не познакомились по-человечески, — вдруг заявил рябой солдат несвойственным нам всем веселым голосом. А взгляд его светло-карих глаз метнулся в мою сторону.  — Меня Марат зовут. А друга моего Степка.  За все три месяца моего пребывания в прачечной, я видела этих двоих лишь изредка и издалека. В ту ночь нам впервые выпало дежурить вместе.   — Марат? Какое редкое имя, — нехотя отозвалась я, натирая котел, только чтобы ради приличия продолжить разговор.  — Так это… татарин я. А друг мой вот… белорус, — признался парень с веселой улыбкой, и я удивилась, откуда у него были силы радоваться.  Степан был полной противоположностью друга. Он с поникшим взглядом молча отмывал котел, и совершенно не обращал внимания на разговоры Марата.  — Вечно у тебя рожа довольная, — заприметила Галка, оттирая термос. — Що ты там куришь такого? Может и с нами поделишься?  — Так, а смысл горевать? Проблем от этого не убавится, — Марат непринужденно пожал плечами. — Я всего лишь пытаюсь поднять вам настроение. Куда приятней смотреть на девичьи улыбки, чем видеть ваши грустные, но такие прекрасные глаза… — Ой, ой… красиво стелешь, — ядовито усмехнулась Надька, крепче завязав платок на голове, чтобы волосы не мешали.  — Шарафутдинов, хватит с бабами лясо точить! — раздался грозный голос командира. — Тебе еще три котла драить.  Бывший старший лейтенант расслабленно восседал на железной скамье, с наслаждением потягивая бычок сигареты, которую кинул сердобольный полицейский. Марат тут же замолчал, продолжив набирать ледяную воду в котел.  — Товарищ командир не хотел бы помочь дамам? — с упреком спросила Галя, мельком поглядывая в сторону мужчины.  — Неправильный вопрос, Галка. Я не для того на дежурство вызвался, — с неохотой отозвался тот, выдохнув немногочисленный дым изо рта. — Катерина, ты лучше скажи, что от тебя начальник хотел. Его вопрос рассеял мои мысли, и я бросила обеспокоенный взгляд на Верочку. Она словила его, неопределенно пожала плечами и вновь раскашлялась привычным лающим кашлем. Он обострился сразу после того, как все мы побывали пару часов под проливный дождем.   — Сказал, что через две недели будет день рождения их фюрера. Назначил меня ответственной за подготовку песен и танцев, — честно сказала я, приступив намывать черную от копоти кастрюлю.  — Що? Еще чего не хватало! Плясать на именинах этого чудовища, еще и фрицев местных развлекать?! Тьфу! — с отвращением произнесла Галка, натирая до блеска стены бочки.   — А у нас выбор есть? — усомнилась Тонька, еще яростнее начав оттирать черный котел.  — Завтра с фрау Гретой будем отбирать девушек, — сообщила я, включив ледяную воду. — Начальник сказал, чтобы все были… приятной наружности…  — Можешь не переживать, Галка, тебя это не коснется, — усмехнулся командир, и Галя бросила злобный взгляд в его сторону. — Что еще он говорил тебе?  — Это… все, — солгала я, пряча взгляд в глубине начищенной кастрюли.  — Врешь! — громко воскликнул Андрей, хлопнув рукой по металлическому столу, отчего мы с Верой испуганно вздрогнули. — Выкладывай все! Вербовал тебя?! — Командир, не перегибай палку, — нерешительно заступился Марат. — Сейчас полицаи прибегут и нам несдобровать.  — Рот закрой, — равнодушно процедил старший лейтенант, не спуская с меня глаз. — Я в последний раз спрашиваю, Катька. Не ответишь, тебе не… — Сдавать вас всех предложил! — от злости воскликнула я, перебив мужчину. — Докладывать о тех, кто хочет сбежать… кто жалуется много… А взамен сказал, что отменит мне дежурства и дополнительный паек будет выдавать.  Командир расплылся в довольной улыбке, только отчего-то мне стало не по себе.  — Молодец, умная девочка. Теперь я убедился, что тебе можно доверять.  — Ну а ти що?! — поинтересовалась Галка, с надеждой взглянув на меня. — Согласилась? — Нет конечно! — обиженно ответила я, всплеснув руками.  — Тьфу! Могла бы и согласиться. Пайки твои между нами разделили бы, а ты ему ахинею какую-нибудь плела бы про всех, — раздосадовано сказала Галя, махнув на меня рукой как от назойливой мухи. — Туго соображаешь ты, Катька! Оголодали мы тут все, ходим как собаки бездомные, кожа да кости. Похлебка добротная тильки снится.  — Все правильно она сделала, Галка, — невозмутимо вмешался командир. — Не пудри девке мозги. Послушай она тебя, так через месяц бы уже болталась на виселице. Если не раньше… — Тю, та кто ж ее повесит-то? Она единственная язык фашистский знает, — отозвалась Надька с дальнего угла кухни.  — Вот язык ее нам и поможет, — тихо произнес Андрей, оглянувшись в сторону выхода, где за дверью стоял один из полицейских. — Поможет свалить отсюда.  По затылку пробежали неприятные мурашки. Что ж это такое? И от своих покоя нет… — Ты що такое говоришь?! — удивилась Галька, отпрянув от него на несколько шагов как от чумы. — С дуба рухнул?  — Ты що на петле хочешь болтаться?! — подхватила Надежда, застыв на мгновение от его слов.  — Допустим, что у тебя все получится. Ну и куда ты сбежишь потом? Это тебе не Союз, здесь русского никто не знает. Немцы кругом! — сказала Тонька, с недоверием сложив руки на груди.  — А вы, бабы, меньше кудахчите! — разозлился командир, от злости сомкнув пухлые губы. — Ежели здесь гнить до скончания дней хотите, то воля ваша. А я не собираюсь костлявую здесь встречать. С тобой, Катерина, позже поговорим… На этих словах он покинул кухню и расположился на одной из металлических лавок в столовой. Марат проводил его взглядом и тут же подбежал к нам, помогая тягать котлы с водой.   — Вы это… не серчайте на командира. Он контужен был… дважды. Вот и планы побега строит, — тихо произнес он, словно чувствовал своим долгом извиниться за него.  Ответами нашими послужили невеселые улыбки.   — Слухи ходят, немчуру поганую наши под Сталинградом разгромили … ещё в начале сорок третьего, —вдруг раздался тихий и несмелый голос Степки из дальнего угла кухни.  Все как по команде с удивлением уставились на него.  — Ага… а летом сорок третьего фашистам кузькину мать под Курском показали, — с радостной улыбкой сообщил Шарафутдинов, обняв нас с Верочкой.  — Так что заживем, сестренки… Скоро наши сюда доберутся и освободят нас. Осталось немного совсем.  — Откуда вы знаете? — спросила я и с сомнением покосилась на солдат.  Степка выпрямился и, наконец, вышел из-под тени, обнажив сгоревшее ухо.  — Так это… командир наш под Курском воевал…

***

На следующий день я проснулась с ужасным жаром и едва смогла встать с кровати. На утреннем построении фрау Грета отстранила меня от работы, приказав ложиться обратно. Меня жутко знобило и лихорадило, и было уже совершенно неважно как я проведу тот день. Вчерашнее наказание под холодным проливным дождем, вкупе с ночным дежурством сделали свое дело. Мой организм сдался.  Болеть мне было нельзя. Меньше, чем через две недели будет концерт, а я еще никого не отобрала и не утвердила на песни и танцы. Гер Кох меня за это явно по головке бы не погладил.  Лихорадка завладела всем телом, и я сразу же провалилась в сон. Очнулась уже в так называемом «кранк-лагере», про который ходили страшные слухи, ведь оттуда редко кто возвращался. Это было что-то наподобие госпиталя. Стены и потолок были усыпаны белой квадратной плиткой, над головой свисали одинокие лампочки, а сквозь окно, заколоченное досками, просачивался свет уличных фонарей.  Помимо меня в палате было еще четыре пустых койки. А справа от меня я с ужасом обнаружила единственную занятую койку, на которой лежало бездыханное тело девочки лет пятнадцати. Вмиг силы во мне прибавилось, я привстала на локти и пригляделась: она лежала на спине, глаза были открыты, но никаких признаков жизни она не подавала.  Меня охватил дикий ужас, и я в панике вскочила на ледяной пол босыми ногами, отпрянув от нее к ближайшей стене. Я знала ту девочку, это была Таня Смирнова. Лично с ней я была незнакома, но многих из нашего барака я тогда знала в лицо. У нее был хронический кашель вот уже как три месяца. Видать отмучилась, девочка… — Чего вскочила? — безучастным тоном спросила медсестра Марта, войдя в палату. — Раз на ногах стоишь, значит здорова, — женщина проследила за моим испуганным взглядом и закатила глаза. — Ну померла и померла. Глаза чего выпучила, будто приведение увидела?  Медсестра подошла к девочке и одним движением руки навсегда закрыла ей веки, а после спрятала руки в карманы белого халата и тяжело вздохнула.  — Завтра с утра работать пойдешь, нечего тебе здесь прохлаждаться. На тумбочке ужин, поешь и фенацетин с кофе запьешь.   На этих словах она подошла к двери, а я поспешила ее окликнуть: — А как же… она? — Трупов никогда не видела? — со скучающим видом спросила Марта, обернувшись. — Некому ее забирать сегодня, до завтра полежит. Женщина ушла, и только в тот момент я осознала, как меня трясло. Было непонятно лихорадка это или же мне и вправду было страшно ночевать в одном помещении с мертвым человеком. Я с огромным усилием поела похлебку из шпината и насильно влила в себя горький кофе с жаропонижающим лекарством. Еще с пару часов не могла уснуть, хоть жар почти и спал. Я намеренно отвернулась от Таньки, свернувшись калачиком, и в какой-то момент провалилась в сон.  Пол ночи снилась мне какая-то чертовщина. Я то просыпалась, подскакивая на месте, то насильно распахивала глаза, чтобы не видеть продолжение снов. Под утро мне стало легче: жар спал, слабость в теле ушла, я даже более-менее выспалась. Хоть голова все еще была чумная, я без проблем могла стоять на ногах долгое время и работать наравне со всеми.  В тот день мы с Верочкой работали в сортировочном цеху среди наших военнопленных. На протяжении всего дня командир косо поглядывал в мою сторону, не скрывая того, пока мы с Верой перекидывались парочкой слов с Шарафутдиновым и Ванькой. Последний, кстати, примостился к советским военнопленным и хорошо с ними сдружился.  — Почему вас так мало? — как-то спросила я у Марата, проверяя штаны галифе на наличие дыр.  — Так это… боятся немцы нас, — загадочным голосом сообщил он, широко улыбнувшись. — Нас всего десять осталось, не больше. А было пятнадцать или около того. Если брать много военнопленных, то и до бунта рукой подать. Это ж надо тщательно следить за каждым. А они вон… девок полную прачечную понабрали и горя не знают. А что мы тут сделаем? Голодные, худые как палка осиновая, сил совсем ни на что не осталось… — Ну… командир ваш один только чего стоит, — хихикнула Вера, пожав плечами.  — Он такой… У него вся рота погибла до одного, а его в плен без сознания взяли. Вот он и пытается героя из себя строить, — признался Марат, мельком глядя на него. — Жить хочет, но здесь оставаться не намерен. Многое он видел, не первая уже война для него. Воевал и в империалистическую, и в гражданскую, и в финскую… — Наверное, для него вся жизнь — это череда войн и смертей, — предположил Иван с грустью в голосе.  Когда я впервые подняла глаза в сторону старшего лейтенанта, он тут же словил мой взгляд и мигом направился к нам с другой стороны сортировочного цеха. Я затаила дыхание, ожидая очередного подвоха.  — На пару слов, — коротко изрек он, кивнув в сторону баков с испорченной одеждой. Я взяла в руки парочку табачных рубашек и сделала вид, что собиралась выбросить их в бак, а сама последовала за Андреем.  — Мне тут птичка напела… что в друзьях офицер у тебя немецкий водится. Поговаривают, он лично тебя привез сюда, — тихо сообщил он, воровато оглянувшись по сторонам. — Не хочешь объясниться?  Я нервно сглотнула слюну, застыв на месте.  — Неправильная информация у вас. Пора бы вам сменить почтового голубя, — невозмутимо произнесла я, собираясь уходить.  Но мужчина требовательно сжал мое запястье, потянув на себя.  — Ты мне зубы-то не заговаривай… — прошипел мужчина, на мгновение нагнувшись к моему уху. — Ты когда в бреду была без конца Мюллера какого-то упоминала. По себе знаю, когда лихорадит, говоришь первое, что на уме и языке вертится. Ну так что, расскажешь? В тот момент мне отчаянно захотелось развертеться. То ли от бессилья, то ли от боли и страха, сжимавшие грудную клетку. А он продолжал глядеть на меня черными мертвыми глазами, ожидая ответа.  — Я вам ничем не обязана, — сглотнув слезы, прошептала я.  — Только не притворяйся, что тебе здесь нравится, девка! — рявкнул он, грубо дернув меня за руку, но его крик тут же приглушили гудящие стиральные машины. — Если не будешь делиться со мной информацией, так и останешься здесь гнить, да фашистам прислуживать… — Не боитесь, что я вас сдам? — чуть осмелев, спросила я, решившись взглянуть в его черные глаза.  Он надменно хмыкнул.  — Да кишка тонка у тебя, соплячка. А вот если помогать мне не будешь, то я сам тебя сдам надзирательницам с потрохами. И весь план побега твой как на духу выложу. И оружие твое, которым ты полицаев мочить собралась… — Но я не… — Да кто ж тебе поверит? — усмехнулся командир, наконец отпустив мое запястье, которое изнывало от боли все то время. — Короче, после концерта буду ждать тебя на дежурстве. Там и будем встречаться через день без лишних глаз и внимания администрации. Поняла меня?  Ответом послужил мой робкий кивок. А после он ушел в сторону постирочного цеха, перед этим забросив грязную порванную одежду в урну. Я с силой сжала кулаки так, что отросшие ногти намертво вонзились в ладони.  Даже там меня не оставляли в покое. И не какие-то немецкие офицеры, а свои командиры, у которых после контузий явно не все в порядке было с головой…