Привычка

— Елена Леонидовна, ты поешь хотя бы. Она не отвечает. Лишь печатает что-то на ноутбуке и хмурит темные брови. Снова не сходится. На часах поздний вечер. За весь день Вишневская ничего не взяла в рот, лишь кофе с ликёром. Она щурится по-солдатски, кусает пальцы. Задумалась. — Товарищ Вишневская, — повторяется из соседней комнаты, — я что-то не слышу вашего «так точно». Женщина, тяжело вздыхая, закрывает уставшие глаза. Поднимается со стула, плетётся на кухню: там, за крохотным столиком на одного товарищ следователь с аппетитом хлебает борщ. Борщ она последний раз ела у мамы Юли. От борща ей стало тоскливо. — Спасибо, Алексей, — женщина достаёт из кармана красно-белую пачку сигарет, попутно открывая дверь на балкон, — я борщ как-то не очень. — Да ты все как-то не очень, — говорит он то ли ложке супа, то ли ей в спину. Лена курит. Долго и вдумчиво. Пока пальцы не начинает от холода осеннего сводить. На такие мелочи она внимания не обращает. Закалённая. И снаружи, и внутри. С кухни раздаётся звук льющейся воды и насвистывание какой-то песни. Виталич всегда ее напевает, когда делом занят. Когда не занят, впрочем, тоже. Идёт четвертый месяц. Чего? Дела. Нахождения тела. Ее социального предела. Элен, как ее называла младшая, по жизни ёж. Не может она так долго с кем-то быть. От людей устаёт, просто ужас. Даже с (не)родной семьей она теперь не может жить в одном доме. А потом проходят четыре месяца, и как-то Брагин ее и не так уж сильно раздражает. И как-то резко с ним безопасно. В пору, наверное, напрягаться. — Лен. Вишневская оборачивается, смотрит долго, выжидающе, почти гипнотически, как змея на кролика. Догорает сигарета, въедается огнём в пальцы. — Бля, — шикает она на непослушное курево, дёргая рукой. Больно. — Больно? — он спрашивает. — До свадьбы заживёт, — она кусает пальцы. — Вы чего звали? — Выпить хочешь? Есть водка. Он говорит как-то сухо. Будто из вежливости предлагает. Лена что-то там про работу ему отвечает, а он только отмахивается. Уже налил. — Брось. Поздно, — он пальцем тычет в черное небо, — спят все. Не отнимай у нас единственное объединяющее. Стрелка ночных часов перевалила за полночь. Вишневская не морщится, кушает пятьдесят грамм, затем колбаску. — Я поняла, — она даже улыбается, — это вы меня так накормить хотели. — Ну, не напоить же, — он прикрывает рот, хочет икнуть. Облокачивается на стол, трёт уставшее лицо. — Худая, прям как моя Анька. Алексей ищет чего-то в телефоне, пока женщина рассматривает его мутные черты. Какой-то он несчастный, все таки. Прошлое морщинами отпечаталось на его лице. В светлые волосы пробирается вражеская седина. Впрочем, подбирающаяся старость его не портит. — Чего ты, Лена Леонидовна, так меня рассматриваешь? Он руками не отлипает от телефона, а она взглядом от его рук. Вздутые венки бегут ручьём по его коже. Лена как-то некстати вспоминает, что секса у неё не было очень давно. — Сколько вашей дочери? — 21. — Вам было всего лишь 23, когда она появилась. — Мне уже было 23, — он печатает кому-то смс. — Анька единственное, о чем я никогда не жалел. Ни она, то давно б крыша съехала. Ну, а ты? Любимые человеки, внебрачные дети? Вишневская подозрительно долго молчит. Когда Лёша поднимает глаза, она их отводит. Будто он там мог в них что-то найти. Правду, например. — Я не замужем, — наконец-то отвечает она. — Осознанный выбор? — В целях безопасности. Лёша смеется. Говорит: в целях твоей или чужой? Лена смеется в ответ. Впервые за четыре месяца. — Вишневская, — мужчина зевает, — ты, это, оставайся у меня сегодня. Посмотри на часы. — Брагин, — она встаёт, передразнивает его в ответ, — я, это, лучше к себе вернусь. В целях безопасности. — И пойдёшь ты по ночному городу выпившая и красивая. Все, давай, не спорь. Приказ начальства. — Вы мне вообще-то не начальник, — Элен потирает красные глаза. — А напарник. — Ну, значит, как напарник говорю. На улице злобные маньяки, а здесь всего лишь храпящий я. — Даже не знаю, что хуже. — Хуже отходняк с утра, Вишневская, — он в пьяном порыве касается ее плеча, а потом долго молчит, когда она из под его руки вырывается. — Лен, прости. Не хотел. Алексей был первым, кто без слов понял, что от чужих прикосновений ей плохо. Понял, когда она ему руку не пожала. Понял, когда видел, как она избегает любого контакта с людьми. Суверенная. Автономная. Очень своя. Ведь никому не доверять — не издержка профессии, — а осознанный выбор. — Вы не виноваты, Лёш, — холодная маска, трещинами покрывающая ее лицо, вот-вот разобьётся о правду. — Это просто… — Привычка, — заканчивает он за неё и очень устало улыбается. Очевидно, водка — не единственное, что их связывает.