Параллели

Под тёмной, неспешно шевелящейся кроной дерева небо, распростёртое на сотни киллометров наверх, там, где в полёте птицы парят наперекор встречному ветру, кажется будто в маленькой сеточке чёрных пятен - это из-за колышущихся листьев, что закрывают обзор и не пускают яркие лучи солнца сквозь себя - иногда кажется, что, если б этих листьев не было, давно бы уже можно было ослепнуть из-за этого нещадящего солнца, излишняя доля которого опасна и убийственна для всего земного. Знойная жара в почти всегда солнечной Конохе тяготит; из-за неё состояние будто разморенное, уставшее. Никакое. Всё живое пытается спрятаться в кустах, выкопать себе холодные ямки в земле и спокойно улечься туда, чтобы отлежаться, забыться сном и остудиться. Саске ямок себе не копал, да и закапываться в них особо не хотел, но оказавшаяся столь неожиданно желанной прохлада от тенька под большим деревом сманила своим приятным укрытием. Из-за долгого пребывания на солнце кожа зудит; в каких-то местах кажется, что она покраснела. Это вполне ожидаемо для Саске: у представителей клана Учиха преимущественно бледные оттенки на теле, поэтому неудивительно, что юноша обгорел. Снятая верхняя одежда даже через плотную ткань передаёт живительную прохладу, исходящую от земли; оголённой спиной Саске чувствует её неровности и будто бы шероховатости. На угловатых камешках лежать почему-то очень приятно, и даже один из них, упирающийся в его левую лопатку, не портит удобства земной тверди. Юноша расправляет спину и каким-то небрежным движением опускает руки на слегка пыльную землю - молодой Учиха замечает несколько пыльных облачков, поднявшихся вверх и растворяющихся сейчас в воздухе. На свету пылинки видно совершенно отчётливо, и кажется, что и сквозь них просвечивает своими лучами солнце. Война окончена, все те, кто были оживлёны, вновь покоятся в земле, а те, кого нужно было, убиты. Воскрешены или оживлены? Воскресить можно из мёртвых, несомненно; оживить можно того, чья душа ещё не покинула тело. Оживлённый - это тот, кого ещё можно было спасти, воскрешённый - тот, кто пал уже давно. Разнеженный на солнце, Саске невольно задаётся вопросом, кем тогда был его брат? Неужто он ушёл так давно, что, кроме самого Саске, вспоминать его больше некому, или же смерть была его спасением? Можно ли говорить, что Вечность забрала его, или были возможности иного пути? Учиха Мадара точно был воскрешён - нет, не оживлён, именно воскрешён: этот мужчина успел кануть в лету житейских воспоминаний слишком надолго, чтобы после его могли спасти; воспоминания же об Итачи, оживлённом, хранил и берёг в себе лишь Саске, каждый раз подбрасывая веточки в пылающий внутри него огонь, чтобы тот грел его, обдавая родными образами, когда уж совсем холодно. Хотя юноша не мог сказать, что его далёкого родственника спасти не пытались и что помнили его уж все, прям-таки каждый, поголовно. Почему-то казалось, что и один человек, как и он сам, вполне мог быть этим «всем», поддерживая в памяти личные воспоминания об этом своеобразном мужчине, пытаясь их не забыть и в любой промежуток времени представить себе какой-либо момент с его участием. Но и тот человек уже ушёл. Он тоже был воскрешён и тоже впоследствии умер. Встреча после смерти - так забавно. А потом, наверно, и вновь, но уже не в этом мире - ещё забавнее. Саске мог и ошибаться, думая о возможности существования того, другого мира, но почему-то выражение «жизнь после смерти» представлялось ему именно так: ощущение нездешней эфемерности и всепоглощающей нирваны, куда попадают все после «избавления». Абсолютное ничто. Достиг ли этого Итачи, свободна ли его душа там? Воспоминания о родном брате больно кольнули юношу в бок, одинокой слезой скатившись из уголков его чёрных глаз. Брюнет не стал их смахивать, было слишком лениво, и отчего-то подобная реакция сознания на образ любимого брата в голове ощущалась действительно правильной и единственно верной... Когда Саске был маленьким, мысли о том, что родную семью когда-либо смогут отнять у него, на ум почему-то не приходили. Да и зачем, собственно, мальчику, живущему в достатке любви и заботы семейного круга, думать о подобном? Мы в ответе за тех, кого приручили? Или, может быть, когда у нас что-то есть, мы и думать не смеем о возможности потери этого? И страшно, больно, горько, когда столь охраняемое и любимое вдруг исчезает, становится словно неясным очертанием прошлого на поверхности глазного яблока, а само это око человеческое плачет, изливается кровяными сгустками подстерегающей слепоты. Обманутый изначально всеми, а после нашедший ответы на все свои вопросы, юноша будто расцветает, как красивейший в своём роде цветок, сродни тем, что распускаются раз в несколько лет, а цветение их происходит лишь в течение нескольких минут. Так и он, вновь обрётший себя и распустивший свои красивые лепестки, встал на, казалось бы, правильный путь, где уж точно оступиться он не сможет. Вернее, сделать это ему просто уже не дадут. В тёмной Вселенной Мира, вернувшись, он стал светом для других людей, что нуждались в нём и ждали. Для только-только распустившегося на одинокой полянке цветка окружающее его свечение и тепло важны немыслимо - без них его цветы зачахнут и погибнут, а корни больше никогда не дадут жизнь маленькому росточку, который смог бы приукрасить собой чей-то взгляд. - А, Саске! Вот ты где, думал, ты пропал куда-то. Может, опять сбежал... Большую вероятность для процветания и дальнейшего существования цветку может дать такой же, как и он, растущий рядом цветок, что переплёл однажды с ним свои корни. Голос Наруто рядом слышится отчего-то очень отчётливо и громко, и Саске в какой-то момент кажется, что если б он хотел бы отдалиться, закрыться от этого голоса, то не смог бы. Наруто возвышается над ним неясной расплывчатой тенью, чуть наклонившись вперёд, вниз, к юноше, положив руки на согнутые колени. Он тяжело дышит - видимо, бежал - и, приглядевшись, молодой Учиха замечает, что тот улыбается. Вполне себе обычное состояние для Узумаки - улыбаться. Уголки его губ чуть подрагивают, но Саске понятия не имеет, почему. Блондин загораживает ему весь свет, предоставляя свою личную тень от собственного тела, и яркие солнечные лучи, встречая преграду, неистовым золотым потоком разливаются в его волосах. Это выглядит красиво, но брюнет не видит смысла сообщать об этом другу. - Отойди, - едва нахмурившись, просит потомок Учих, и Наруто, вздохнув, отходит поодаль. Солнце тут же бьёт в глаза. - А чего ты тут лежишь? - качая головой, словно этакий болванчик, спрашивает Узумаки. Саске молчит с полминуты, не желая отвечать, созерцая небо, а потом говорит только одно слово: - Прохладно. - А-а-а... Брюнет какой-то непомерно задумчивый, будто не здесь, хотя, на самом деле, рядом - его настроение тут же перескакивает на Наруто, и тот, запрокинув руки за голову, так же, как и сам юноша, уставляется в голубое небо. И чего Саске в нём нашёл, в этом небе? Само по себе небо может быть разным: спокойное, гладкое - оно может дать вдохновения ищущему; в него можно вглядываться, задавая вопросы, на которые не знаешь ответа; им можно любоваться. Но бушующее, грозное, опасное, как бескрайний океан, небо может перевернуть всё в душе, изменить и заставить бояться, или благоговеть перед грозной ипостасью, явлением природы, которому невозможно противостоять. Сейчас же небо какое-то тихое, даже облака на нём не плывут, - настолько оно недвижимо без дуновения ветра. Блондин снимает с себя куртку, остаётся лишь в сетчатой майке и, следуя примеру Саске, кидаёт её на землю. Ложится рядом. Наруто не знает, о чём толком начать разговор, не знает, как правильно расшевелить ушедшего в себя друга, вообще ничего не знает: мысли вертятся в голове как заводные, а одну-единственную из них он найти не может. «Впервые такое», - отрешённо думает он, перебирая пальцами мягкую, зелёную травку. Хочется брякнуть чего-нибудь глупого. Ну, как обычно, разозлить Саске или, может быть, пнуть его, чтоб не молчал. Но подобное делать нельзя, иначе сейчас в таком настроении тот поднимется и просто уйдёт. Вздохнув, Узумаки переворачивается на бок, подкладывает ладони под голову. Может, в образе Саске он найдёт ответ? Нет, тоже ничего: Учиха лежит с чуть прикрытыми глазами, смотрит в небо, его грудная клетка поднимается легко и размеренно, правая рука лежит на оголённом животе. Юноша, конечно же, замечает, что за ним наблюдают, а Наруто не просто наблюдает, он смотрит: внимательно, нахмурив брови, поджав губу, смотрит прямо на него, усердно и нагло, не сводя взгляда, будто ожидает от него чего-то. Узумаки беззастенчиво вторгается в его личное пространство, даже дышит сейчас громче, чем обычно, надсадно и шумно выдыхает воздух: явный признак того, что голубоглазый требует к себе внимания. Младший Учиха цокает языком - Наруто добился своего - Саске поворачивает к нему голову, скашивает глаза в его сторону, тоже хмурит брови, так, что между ними пролегает маленькая складочка. Чёрные глаза в упор смотрят на голубые, но никто из них не собирается сдаваться. Нет, иначе кто они, если проиграют в эту маленькую незатейливую игру? Соперники должны искать любые пути своего соперничества, любую мелочь, любую причину или возможность - иначе они уже вовсе не соперники. - Ты смотришь на меня, - бурчит брюнет, но взгляда так и не отводит. Не отводит его и Наруто. - Ты тоже, - лениво бросает тот. Они вновь молчат, уставившись в лица друг друга, пока Саске, резко выдохнув, не отворачивает голову вновь. Наруто тоже выдыхает, но как-то грустно, понуро. - Саске, - зовёт он, легко дотронувшись до плеча друга своей рукой. - Саске, что с тобой? Брюнет поджимает губы, даже кажется, что на несколько секунд он замирает, но не отвечает. Боится признаться другу в своей слабости перед воспоминаниями, может, стыдится. Какого чёрта Узумаки такой проницательный? Ах, да, они же связаны... Как можно было об этом забыть? - Ты думаешь о чём-то? О чём-то важном? Говорить о подобном не хочется, лучше бы Узумаки болтал бы о чём-нибудь отрешённом, вообще не касающемся этой темы, но ведь Наруто - это Наруто, он темы не переведёт. И пилить будет до тех пор, либо пока Саске не ответит, либо пока Узумаки сам не выболтает у него всё. Учиха отворачивается от него, демонстративно так, намекая, чтобы не лез, но Наруто зачастую не понимает намёков. Юноша ожидает шквала ненужных расспросов и причитаний, мол, так нельзя, надо быть веселее и подобное, но блондин не говорит об этом, даже не собирается. Приподнявшись и оперевшись спиной о ствол дерева, он какое-то время молчит, уткнувшись взглядом в спину Саске. - Ты действительно идиот, раз не понимаешь очевидных вещей. Учиха подёргивает плечом и издаёт многозначительный «хмык». Блондин загадочно потирает шрамики на левой щеке, а затем добродушно улыбается. - Знаешь, потерянных нами людей мы всегда пытаемся найти, отыскать в нашем окружении, будто бы стараемся подобрать им замену. Выискиваем в других людях какую-то незначительную черту, что могла бы быть присуща любимым. Саске как-то притих, чуть сжался, вслушиваясь. Значит, не игнорирует, не отворачивается от его слов, слушает. - Мы всегда сравниваем. Понимаешь, всю нашу сознательную жизнь в лицах других мы ищем отклики тех, кто когда-то был рядом с нами. Мы создаём параллели между теми, кто есть сейчас и теми, кто был тогда. Понимаешь, Саске? Всегда. Брюнет вздохнул: по сути своей, слова Наруто действительно были правдивы. - Всю жизнь я искал родителей в других, тех, кто был ко мне добр, кто проявлял ко мне заботу. Хоть какую-то, - Узумаки опустил голову вниз, рассматривая свои ладони и аккуратно сковыривая с них образовавшиеся мозоли. - А перестал искать... ну, наверно, когда увидел их. Ха, знаешь, увидел, так сказать, идеал и не нашёл, с чем его можно было бы сравнить. Осечка в моей схеме, да. Блондин почесал переносицу, хмыкнул что-то непонятное, после повернул голову к Саске. - А вот сходного с Извращенцем я найти до сих пор не могу, не вижу его нигде, ни в ком. Один он, что ль, такой был?.. «А может, его черты сохранились во мне, и я держу их в себе». - Я потерял троих, Саске, троих особенно важных для меня людей, потеря которых для меня невосполнима. Ты ведь тоже. И тоже троих... Не так уж мы с тобой и различны. Уголки губ Наруто невольно поднимаются вверх, когда друг, фырча, поворачивается вновь, не совсем так, чтобы видеть его полностью, а просто на спину, немного недовольный, чуточку растерянный, но не просящий заткнуться. Словесные откровения Узумаки Саске всегда воспринимал как-то по-своему. И непонятно, почему слушает его вообще, но не слушать вовсе тоже почему-то не может. Наруто будто бы ненавязчиво заставляет вслушиваться в свой голос, говорит приятно, без наставлений. Ветер помогает огню сделаться сильнее. Чёрт бы побрал это выражение. - Семья... Мне бы хотелось иметь семью, изначально, как ты. В этом плане ты счастливее меня. Поджав губы, брюнет недовольно смотрит на голубоглазого, и Наруто кажется, что тот сейчас пульнёт в него Чидори прямо из глаз. - Ну, ладно-ладно, чуть-чуть счастливее меня, - кивает блондин, пожимая плечами. - Если разобраться, ситуации у нас, можно сказать, одинаковые: кое-где хуже, кое-где лучше. Результат в итоге всё же один, Саске. Но ты ведь не одинок, как думаешь, и можешь найти близких себе рядом. И самое для тебя главное, что эти люди откликнутся. Они рядом, твоя команда, Саске, - твой дом и твои родные. Мама, папа и брат, так ведь? Недостающие для тебя ценности? Узумаки задорно щурит глаза, и около их уголков появляются маленькие морщинки, а сами его глаза поблёскивают в тени дерева. - Вот, допустим, Какаси-сенсей мог бы быть для тебя папой. Забавно, да? Он наш наставник не только в воинских делах, но и наставник на жизненном пути. Этакий молодой папаня, одновременно с этим и учитель, ага. Ленивый, правда, немного. Молодой Учиха улыбнулся: ему явно понравилось сравнение. - А Сакура... На самом деле, она очень заботлива, особенно к тебе, - блондин хихикнул, представляя себе мамочку-Сакуру, хлопочущую над своим «сыночком», который приходился ей сверстником. - Есть что-то в ней такое, да. Будет мамой тебе. Всегда поддержит, слово доброе скажет, родным человеком тебя считает - чем не прелесть? Ты только не бузи. Наруто замолкает, откидывает голову назад, прикрывает глаза. Солнце припекает. Молчит он не просто так, обдумывает, а Саске, уже было привыкший к его голосу за этот маленький монолог, настораживается. Ему хочется слышать дальше, тишина нервирует. - Эй, - окликает он блондина, и тот оборачивается, вопросительно поднимая брови, хитрит, ожидает вопроса. - А... брат? - А что брат? - в улыбке Наруто есть что-то воистину лисиное, хитрющее, а усики на его щеках ещё больше напоминают Саске лису. - Брата своего ты любил? Медленно выдохнув, Учиха кивает, но как-то настороженно, заискивающе. - Вот и меня полюбишь. Брюнет отворачивается, резко, скрещивает руки на груди, а потом... смеётся. Сначала тихо, потом громко, даже смахивает маленькие слезинки с глаз. Это звучит как-то неожиданно, но так похоже на голубоглазого. Сродни тому, что «они связаны» или «потому что ты мой друг». Наруто нравится, как друг смеётся - вообще, нравится, когда тому весело. Нравится, что ему вообще весело, да. - Добе, - отсмеиваясь, говорит Саске, поднимаясь на локтях и улыбаясь. - А я не шучу. - Я знаю. Теперь смеётся и сам Наруто, радостно так, как в детстве, когда Саске ещё не ушёл. Как будто с семьёй. Вдалеке слышатся голоса Сакуры и сенсея. Наверно, тоже пошли их искать. Меж тем на небе плывут облака, подгоняемые неспешным, радостным ветром.