пар

Чужой взгляд неприятно впивается между лопаток холодными иглами. Кацуки лениво и даже с неохотой разлепляет тяжелые веки и весь внутренне сжимается, словно пружина. Отпусти и получишь взрыв. Из-за пара от горячей воды в душевой запотело все что можно и нельзя. Кафельная плитка покрылась мелкими бисеринками конденсата, дышать почти нечем. Воздух тяжелый и влажный. Единственная причина, по которой Бакуго все еще не развернулся к нарушителю спокойствия, это твердая уверенность в том, что за спиной стоит не враг и не абы кто, на кого можно рявкнуть один раз конкретно и спугнуть из своего поля зрения на веки вечные. — Дверь в раздевалку прикрой, дубина, — ворчит он, перекрикивая шум воды. — Дует. Не дует нихрена, только слабый ветерок стелется по полу, но ногам и этой прохлады достаточно, чтобы покрасневшая и разгоряченная кожа покрылась неприятными мурашками. Дверь послушно закрывается. Двуликий айсберг вообще послушный и покладистый мальчик, по большей части, когда нежданно негаданно не решает, что он знаток человеческих душ и может понимать, что другие о нем думают. — Хули так поздно? — когда прохладные пальцы надавливают затекшие после тренировки мышцы, интересуется Кацуки. — Встречный вопрос, — вкрадчиво отвечает Половинчатый ублюдок и обводит по кругу левую лопатку, то надавливая на нее, то прикасаясь к ней только подушечками пальцев. — Обычно, ты возвращаешь с тренировки раньше… — Проветри голову, полудурок, и сверься с часами. Гребаная принцесска. Бакуго в шутку оборачивается и щелкает зубами, то ли стараясь припугнуть, то ли заигрывая. Второе вероятнее. Тодороки взмокший, бледный и уставший, после стажировки, жмется со спины, целует в загривок и лезет настырными наглыми ручонками куда надо и не надо. Зажимает между пальцами чувствительные горошинки сосков, чуть выкручивает их, сдавливает из-за чего изо рта Кацуки вырывается тихий всхлип, тут же отдающийся эхом по всему пространству душевой. Он слепо толкает бедрами, откидывается головой на плечо Шото и буквально позволяет себе утонуть в этих ненавязчивых ласках. — Ты там засыпаешь что ли? — приоткрывая глаза и сталкиваясь с блестящими влажными разноцветными зенками дразнится Бакуго. — Я не девчонка, только от сосков не потеку. — Спорное утверждение, — царапая ногтем чувствительный ореол парирует Половинчатый. — Я бы сказал, что ты уже… — Завались, — со смехом выдыхает Кацуки, потираясь задницей о чужой возбужденный стояк. Тодороки проглатывает сухой всхлип в зародыше, плотно сжимает губы и жмурится. Между бровей у него пролегает забавная морщинка, по которой тянет щелкнуть пальцами. Кацуки улучает момент разворачивается лицом к Двумордому, а потом… превращает все в привычную стычку. Потому что так легче. Так привычнее, когда непонятно где конкретно поцелуй, а где драка. Они возятся на нагретом кафельном полу, меньше спарринг, больше грубые заигрывания. Когда гибкий податливый Шото уступает, приглашающе разводя ноги и прогибаясь в спине, вся игра заканчивается. Им нравится долгая прелюдия, игра в соперничество, даже сейчас, но из них двоих Полудурок явно и объективно слабее и жаждет быстрой разрядки. Бакуго обхватывает пальцами основание чужого члена, не спеша в своем ритме движет ими вверх-вниз, добиваясь нужной реакции. Когда вода рядом от несдержанности покрывается коркой льда, под нервными прикосновениями Половинчатого. Когда с тонких обветренных губ срывается пламя, тут же затухающее во влажном тяжелом воздухе душевой. — Кацуки, я сейчас… — быстрые и смазанное слова, что едва различимы среди шума душевой. Тодороки прогибается в спине, буквально скулит и прикрывает рукой глаза, слепо толкаясь в чужую ладонь. — Неженка, — прикусывая острую коленку и размазывая выступевшее семя по щелочке уретры, скалится Кацуки. Он ласкает возбужденный орган не слишком быстро, оттягивая момент разрядки, откровенно кайфуя от вида поплывшего и разрушенного Шото, что цепляется за несуществующие границы. Стараясь одновременно и продержаться дольше, и наконец скользнуть приятную волну оргазма и дать ей поглотить себя с головой. * Момент, когда он оказывается прижатым к стене Двумордым гандоном, что опускает руку между их тел, оказывается провально упущенным и от этого даже как-то стыдно, но… Мысль об этом моментально забываются под горячими струями воды и умелыми руками, что так правильно обхватывают оба члена и яростно надрачивают их в едином ритме. Тодороки то ли кусается, то ли целуется, мажет губами-зубами по щеке, шее, обводит пальцами чувствительную уздечку… Вверх-вниз. Вверх-вниз. Быстро, почти механически. Вода не лучшая смазка в этом деле, дрочка на троечку с плюсом, но неумение Половинчатого хрена с лихвой компенсируется его старанием. Так что, можно его простить, принять и насладиться. Шото кончает первым громко и гулко выдыхая какое-то слово в плечо Кацуки, продолжая двигать рукой на автомате. Чужая сперма быстро смывается потоками воды, Кацуки больно стукается затылком о кафельную плитку стены, еле сдерживает стон и спускает почти что следом, пачкая длинные бледные пальцы Тодороки своим семенем. — Блять, — непроизвольно произносит Бакуго, сыто жмуря глаза до звездочек, и позволяя себе плавать в этом послеоргазменном подпространстве. Прижатый к стенке разгоряченным Половинчатым, который сейчас тоже только-только приходит в себя. Мокрые разноцветные пряди лезут в рот, Бакуго возмущенно фыркает, под тихий приятный смех Шото, что неосознанно вырисовывая неизвестные узоры внизу его живота, своими от чего-то вновь прохладными пальцами. — У тебя или у меня, — сонно и благостно интересуется Полудурок. Нет. Не готов он после всего дрыхнуть на татами в комнате Шото оставшуюся ночь. Кацуки как приверженец комфорта абсолютно не в восторге от этой перспективы. — У меня, — выключая воду и зачесывая влажные волосы назад, говорит Бакуго. — Хватит с меня ночлегов на холодном полу.