Троица

Помните лето 67-го? Помните любовь и свободу? О, шестидесятые, шестидесятые! Застой тут, искра жизни -- жизни ли? -- там. Чудесное, чудесное время! Никто в делах своих не знал удержу. Как же счастливы были сифилис, гонорея, всякого разложенческого рода вирусы. Сломя голову, а в ней вихрь солнышек, морышек, богушек, падать в сладкое лоно; жечь огни на небелых совсем простынях; утопая, выныривать в солнце. Три месяца счастья, свободы, войны. Лето любви! Мне по матери туберкулез передался. Я не харкала кровью, врачи говорили, что вылечат. Харкать -- не харкала, начать не поздно-то никогда. Философы древности говорили: счастье в бедности. В реальности -- смерть же моя, гибель. Сквозь кровавый полог, я работала -- то учительницей, то уборщицей и была, в сущности, чем попало; уставшей, 25-тилетие свое провожающей, смертельно больной женщиной. И было лето любви, лето цветения. Пусть забрызгаю кровью слово свое, но, да услышат его, да поймут! Я поклоняюсь эстетике -- поэтам, художникам и.. проституткам. Ибо троица эта священна -- слово, краску и тело несет она устами своими. Три истины. И вот в июне я встретила девочку. В помоях, грязную, с ногами в сеточку, волосами в розовом. И что-то хорошее, детское во мне всколыхнулось, расплакалось, разлилось, как бывает во сне, когда видишь незабытьё, свободу разума. -- Милая! Девочка!-- хлоп в ответ, кубки черные-- иди ко мне, сладкая, милая, девочка! Я тебе заплачу. И, пока мы шли по загаженным улицам, она говорила со мной о пустых, о ненужных и в душе моей что-то рвалось и плакало, светом текло. Как пришли в квартиру, вонючее быть и не может, бедней, на пороге сеточку верхнюю скинула и всколыхнулось тайное кружево, и руки мои потянулись, первый раз, к чужому, сладкому, прикоснулись -- запили глаза: -- Как зовут? -- Можно Аней. -- И плечами повела, лямка кружева медленно, тихо сползла. Гривой розовой мягко встряхнула, глазами в меня стрельнула деловито -- Где ванна? -- На лево, увидишь! А сердце пучится, растет, расширяется, ширится до отказа. За окном грязный город, огни. А я нервная: зайцем по комнате, вещи летят, одеяло разглаживается. Уши слышат шаги. Грудь колышется в такт цоканью. И тут вопрос: -- Сколько же тебе лет, милая?-- плечи дергаются. розовая пена закрывает глаза: -- Сколько надо.-- И вдруг плюхнулась тяжестью на колени (я, засмотревшись, уселась на кровать). -- Ну,-- Хлопнула подвязка. Сигарет пачка, терпкий дым ударом в лицо, я закашлялась. Только бы во рту кислости не было. -- Ну, кругосветка не подойдет? Ну?! Я заворожена, загипнотизирована близостью, терпкостью, эстетикой моей. Тут опять в голове мурашки, побеги растут, ширятся и тело плавится, слезами исходит в сладкой истоме горячки. И красавица передо мной, позади и внутри. Полет окружил небом меня, как вдруг обрушилось все и я, содрогнувшись, снова упала на белые простыни грязные. Закашлялась. А милая, сладкая встала, прошлась горя кружевом, волком смотря на свои сигареты. С треском распахнула окно и вдохнула. Призраки улетели в небесную чернь, закружились волосы розовые, ветром гонимые, голос хриплый послышался: -- Можно на ночь остаться? -- Отчего же, останься. Все равно я одна. Плюхнулась на кровать и блестяще на меня посмотрела: -- Ты мне нравишься, ниче такая. -- А ты милая. Легла, расстегнувши бюстгальтер. Хихикнула: -- С тебя сорок монет. Я порывисто встала. Момент -- радостно-детский, счастливый (ибо счастлива я была, глядя не куклу; впервой почувствовала сладкую нежность), счастливый момент раскудрявился, убежав живчиком, денег в слух упомянуть испугавшись: -- Да лежи... утром расплатишься. Невероятное сделала сладкая: зевнула и приустроившись, притянула меня. Заснула с хрипом. Я же всю ночь и не спала, рыдая, в сердце уколотая слишком чувствительным счастьем. Потом год прожила я еще более в бедности, и опять встретила милую. Год, целый год, -- то кровавый, голодный, то уставший, -- срок долгий. Год тянулся тысячелетия. В горячке, в бреду я узнала едва когда-то дарившее счастье мне тело. Оно постарело, осунулось и погрустнело, не улыбалось, не было дерзким, заносчивым -- оно умирало. На улице, в дождь, в слякоть, в жару. Я схватила ее, мою милую, тащила ее задыхаясь и кашляя и таки дотащила, уложив на кровать, в бедненькой, дрянной квартирке моей. В горячке, в бреду разметалась милая. Я поила ее аспирином, что-то делала и гладила, вечно гладила грудь ее, бледное сладкое личико. В три ровно ночи очнулась она. Я с жаром, запинаясь и задыхаясь, ей все объяснила. В размазанной туши два уголька заблестели, узнали меня и хрипло сказали, что вспомнили. Задрожали губы и слезы тонкими струйками по щекам потекли. Я, сама не утешенная, в сущности бывшая ничем, ее утешала и лоб щупала, в каком-то глупом запале, ее руки и щеки то гладила, то целовала. Хрипло дыша черными, от горячки теперь, губками, милая девочка мне рассказала как клиентище грубый порезал ее ржавым строительным лезвием; как три дня в горячке металась она, как стены перед ней расходились-сходились и кто-то явился к ней, что-то шептал, заклинал. На четвертый, а может и на пятый, она вышла, чтобы в аптеку сходить (с ней и раньше такие горячки случались) и упала снова в бреду, а тут я. Спросила: -- Зачем ты меня подняла? Я не ответила. Прошли ночь и рассвет, милая то металась, то засыпала. Я же, как никогда, на мир, на людей (этих тварей) озлобленная с диким ревом рыдала от страшного моего медицинского знания. Крик и стон, забытьё то окружали меня, то душили. И кровавая моя пелена, снова, медленно-верно губила меня. Вдруг милая девочка затихла, открыла свои угольки и, вскрикнув, схватила меня за лицо, бессмыслицу, глупости мне закричала в нос, в губы и лоб. Так умерла проститутка на руках моих, то единственное существо, что детским, забытым, свободным меня одарило. Сгубило и чувство, и девочку заражение крови, с той разницей, что для эфемерности горячка и бред страшнее, чем для милого, сладкого тела. Пусть забрызгано кровью моей и счастьем моим слово мое, но да поймут, да услышат мою благодарность великому триединству. Поэзии, живописи и проституции. Это единственно, истинно, чему моя кровь благодарна.