Экзорцизм

Азирафаэль поправил колоратку. Та неприятно врезалась в горло. Но это был единственный белый элемент в его монашеской рясе. К сожалению, несмотря на непреодолимое желание уничтожить это оружие пыток (та, несомненно, имела дьявольское происхождение, которое должно было поколебать святых отцов на их праведном пути), ангельская сущность не позволяла Азирафаэлю полностью избавиться от светлого в одеянии. В конце концов, он делает это по своей собственной воле. Ангел оправдывал себя тем, что у всех людей есть хобби. А он уже давно жил среди людей, а посему ему для маскировки тоже необходимо хобби. Во всяком случае, так он говорил начальству, когда речь заходила об его огромной коллекции книг, или старинных пластинок, или походах в театр, или о том, что Азирафаэля знают в каждом ресторане, в каждой маленькой забегаловке Лондона. И ещё немного в ресторанах Парижа, Берлина, Вены, Санкт-Петербурга... Он уверенно заявлял, что его «хобби» всего лишь прикрытие для его главной работы, то бишь для отражения происков злых сил, что он неустанно делал денно и нощно, угрюмо поглядывая на редких посетителей из-за книжных полок. Когда ты эфирная сущность, имеющая в распоряжении бесконечное количество времени и чудес, одного хобби становится недостаточно. И даже двух. И трёх. Возможно, пяти? Азирафаэль не мог назвать точную цифру. В конце концов, это было неважно. Хобби Азирафаэля, вынудившее его надеть рясу, было очень простым: в двадцать первом веке, в веке технологий и атеизма, он занимался экзорцизмом. Ещё ни один одержимый, будь то человек или сооружение, не оказался взаправду порабощен демоном. Но, благодаря своему ангельскому умению, Азирафаэль исправлял ситуацию: бывало убеждал родственников, что «одержимого» нужно отправить в психиатрическую клинику, а бывало чинил старые скрипучие трубы или же просто уводил с собой полчище мышей. Кроме того, что это действительно было его самой настоящей работой (в отличие от коллекционирования книг), после Азирафаэль тщательно записывал каждый случай. С небольшим приукрашиванием для эмоционального эффекта. Возможно, он когда-нибудь даже издал бы мемуар. Ограниченным тиражом. Возможно. Азирафаэль выслушал историю поместья и его новых хозяев, которых прошлой ночью напугали призраки. Выслушал стойко, терпеливо и даже не покраснел. В его голове вертелся лишь один вопрос: призраки напугали их до начала оргии или после? Потому что ему даже не пришлось использовать свое ангельское восприятие, чтобы почувствовать стоящую в воздухе атмосферу. Если в доме и были призраки, Азирафаэль их оскорбленность прекрасно понимал и даже немного сочувствовал. Внутри дом был более готичным, чем выглядел снаружи, но, за счёт большого количества окон, был на удивление хорошо освещен. Мебель викторианского стиля, готические портьеры и алые ковры на полу при свете выглядели так, будто кто-то вытащил старого вампира на солнце, и тот оказался не страшным вековым чудовищем, топящим в крови деревни, а старым, брюзжащим, занудным дедом. Как, всё-таки, обнажает правду свет, гордо думал Азирафаэль, ненароком приписывая эту заслугу и себе. Ещё раз поправив монашеское одеяние, Азирафаэль прошел в центр гостиной. Все говорили ему, что в этом одеянии он выглядит слишком округло и добродушно, чтобы его всерьез можно было принять за экзорциста. Азирафаэль отвечал на это молчаливой ласковой улыбкой — он не собирался признаваться, что действительно не экзорцист, а всего лишь ангел. Получаться у него тоже начало не сразу. Некоторое время ему пришлось подстраиваться под ожидания людей. Поэтому прежде, чем начинать свое театрализованное действо, Азирафаэль зажигал свечи и расставлял по всей комнате. Это была ещё одна причина, почему он так любил экзорцизмы — ангел чувствовал себя причастным к великому театральному искусству. Он давал волю своему ораторскому мастерству, артистизму, даже вокальным данным; волей его двигались шкафы, скрипели трубы, открывались и закрывались краны, мигали лампочки. От переизбытка чувств несколько восторженных зрителей упали в обморок, и посему те свои изгнания Азирафаэль считал более чем успешными. Право, и со свечами поначалу у него вышла накладка. Он использовал ароматические с клубникой, но это не вызвало доверия у избалованных маскультом клиентов. Поэтому он начал использовать обычные церковные свечи вместе с ароматизированными, чаще всего черничными: первые он ставил исключительно для клиентов, а вот вторые действительно были для дела — борьбы со зловонием в доме, которое, без сомнения, всегда имело демоническое происхождение. Расставив по дому зажжённые свечи, Азирафаэль брызгал во все стороны водой из пульверизатора, от чего тоже пришлось отказаться по понятным причинам. В конце он рисовал на полу пентаграмму. Это тоже было частью искусства — ещё ни одна пентаграмма Азирафаэля не походила на предыдущую, а с недавних пор он начал подходить к этому делу серьезнее, зашифровывая в них послания. В основном, из шедевров литературы. Он надеялся, что в будущем, когда исследователи обнаружат во многих домах эти, без сомнения похожие по стилю, пентаграммы, их начнут сравнивать и расшифровывать. Посему под предлогом «зло может вернуться» хозяевам было строго запрещено их стирать. И в этот раз закончив с приготовлениями, Азирафаэль принялся за чтение любимого текста для изгнания (Романский ритуал стал его любимым после просмотра одного популярного сериала, который пришелся по вкусу ангелу; при взгляде на Кастиэля он испытывал лёгкую ностальгию — у него был знакомый, который вел себя точь в точь). — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, — возвышенно и протяжно начал ангел. Он старательно распевался с утра. — Ууу, — прогудел в ответ дом. Азирафаэль остановился и поднял глаза к потолку. Это произошло не по его воле. — Omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, — настойчиво проговорил он, внимательно прислушиваясь к дому. — Ууу! Ууу! Ууу! — загудел и затрясся дом. В буквальном смысле. Он будто бы начал выть каминной трубой и слегка подпрыгивать, как жаба, и вместе с ним подпрыгивала вся мебель. Азирафаэль отошёл вбок, пропуская прыгнувшее на него кресло. — Omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, — наставительно подняв указательный палец, ангел торжественно припечатал последние слова первого абзаца. На дом это произвело впечатление. Завывание в особняке стало стоголосым. Неожиданно для себя Азирафаэль различил в нем мелодию припева Богемской Распсодии, исполненную, как и оригинал, в четыре тональности. На кухне что-то зашумело. Дернулся, выворачиваясь, кран и выплюнул струю воды. Это был очень точный, прицельный выстрел — вода проделала путь по прямой через кухню, коридор и гостиную, вписавшись в узкую щель, и точно достигла глаза одного из мужчин, который подглядывал за экзорцизмом в приоткрытую дверь. Взвыв, мужчина поспешно бросился прочь от дома. Его место занял друг, который поспешно отправился следом, заметив летящую в его сторону вилку. Вилка звучно врезалась в закрывшуюся дверь и застряла в ней. Азирафаэль скривился: если бы вилка попала в мягкое место мужчины, куда она и целилась, было бы много крика и боли. А он, Азирафаэль, профессионал — он работает без крови. — Ergo draco maledicte et omnis legio diabolica adjuramus te cessa decipere humanas creaturas, — стойко объявил Азирафаэль дому, словно выдвинул ультиматум. Хоть он и знал латынь, и все другие языки, существующие во вселенной, этот текст был полной бессмыслицей, поэтому ангел позволил себе вкладывать в него такой смысл, какой хотел сам. Завывание перешло из Богемской Рапсодии в некогда популярную песню про велосипед. Только послушайте: — У-у-у-ху-ху! У-у-у-ху-ху! Но дом был коварен и использовал песню в своих коварных целях. Он хотел отвлечь этим Азирафаэля, и ему удалось. К ничего не подозревающему ангелу сзади подобралось пыршнувшее ранее на него кресло. Одним движением оно ударило его под коленки и захватило в свой уютный плен. — Eisque aeternae Perditionis venenum propinare, — строго, даже с угрозой закончил Азирафаэль второй абзац, устраиваясь в приплясывающем кресле поудобнее. Дом в ответ мрачно, раскатисто расхохотался, трепеща занавесками. От такого сильного смеха обвалился один карниз, и дом поспешил вернуть его на место, как барышня — отклеившиеся накладные ресницы. — Vade, Satana, inventor et magister omnis fallaciae, hostis humanae salutis! Шторы резко задернулись, вернув дому тьму и чувство собственного достоинства — вампир вернулся в родную уютную гробницу. Свечи, зажжённые Азирафаэлем, впервые пришлись кстати, особо мрачно осветив помещение. Но вдруг они начали тухнуть. И загораться снова. И тухнуть. И замигал свет во всем доме. — У! У! У! Завывание подстроилось под свет, имитируя классическую дискотеку двадцать первого века в антураже старой готики. — Humiliare sub potenti manu dei, contremisce et effuge, invocato a nobis sancto et terribili nomine, quem inferi tremunt, — осуждающе произнес Азирафаэль. Он не любил современные дискотеки и не одобрял музыку с битами, предпочитая классический инструментал всем новым технологиям. Несогласное с ним кресло взмыло в воздух, подпрыгивая, как пьяный подросток на той самой дискотеке. Азирафаэль пожурил кресло указательным пальцем, но, как и бывает с подростками, это не принесло никакого результата. Дом от всей души рассмеялся, теперь не угрожающе или мрачно, а просто от веселья. Среди жуткого многоголосия смеха Азирафаэль будто бы услышал что-то знакомое, но что — понять не смог. — Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine! — от всей души пожелал ангел дому. И припечатал напоследок: — Ut Ecclesiam tuam secura tibi facias libertate servire te rogamus, audi nos. Разом все улеглось. Все предметы рухнули на пол, будто вдруг перестали быть живыми. И только кресло с ангелом плавно опустилось на пол. — А вот это было обидно, — произнес голосом Кроули дом. — Ты хоть сам там был, что меня посылаешь? — Вообще-то нет, — мягко произнес Азирафаэль, — это просто речевой оборот, не более. Не принимай на свой счёт, дорогой, — ангел церемонно закрыл книгу и сложил ручки на коленях. Он был очень доволен тем театром абсурда, который они оба здесь устроили. — А ты, кстати, где? — Под тобой, и вокруг тебя. Азирафаэль обернулся и посмотрел на кресло, в котором так уютно сидел. Поспешно он поднялся на ноги. — Ох, дорогой, прости мою грубость. Я надеюсь, там было не лицо? — Я все ещё под тобой, — сообщил Кроули, и Азирафаэль с недоверием обернулся вокруг себя. — Я — дом, — облегчил ему задачу Кроули. — Я — весь дом. — О, дорогой, но как это возможно? — Азирафаэль поднял голову, обращаясь к потолку. Но говорить с потолком было неудобно: он был плоским и безротым. Поэтому, оглядевшись, Азирафаэль нашел камин — его архитектура больше всего напоминала раскрытый рот, поэтому говорить с ним было удобно. — Я дематер... дематери... мать-териале... де-мать-териале-лизовался, — с трудом произнес Кроули. Лицо Азирафаэля приобрело грустное, почти скорбное выражение. Казалось, он готов прямо сейчас расплакаться: — О, мне так жаль... — О, нет-нет! — поспешил заверить его демон. — Я не развоплотился. Я дема... демоно-матери-твою-ался. — А в чем разница? — Ну... Я распался на атомы, а не ушел в ничто. И могу собираться обратно, если хочу. — То есть разница в том, что у тебя есть право выбора? — Ну да. Наверное, это приобретенное. У людей есть право выбора, и это важно для них. А мы долго жили среди людей. Они придумали демократию и выборы президентов, где их право выбора обеспечивает закон. ОНА дала им право выбора между добром и злом. Сами люди придумали гендеры и ориентации, которые определяет только их право выбора и больше ничего иного. Так что, можно сказать, по гендеру я сейчас старинный особняк не юге Шотландии. А пола у меня нет — я же демон. Хотя... — ковер под ногами Азирафаэля шевельнулся. — Пол у меня есть. Дубовый. Очень хорошего качества. — Но, дорогой, зачем тебе это все? Чтобы исполнять Богемскую Рапсодию каминной трубой? — А неплохо получилось, да? Я тренировался каждую ночь. Но, ангел, я здесь по той же причине, что и ты: хобби. Хобби нужны даже бессмертным. — Да уж, — улыбнулся Азирафаэль. — А вино в тебе есть, старый друг? — он огляделся и снова осторожно сел в кресло. — Я бы не отказался выпить с тобой... в тебе. Дом затрясся, снова разражаясь дьявольским хохотом. Стоит сказать, что хотя после приезда Азирафаэля в доме больше ничего не выло, не стучало, не пело, не плевалось и не летало, но новые хозяева, слышавшие этот смех и пение с улицы, особняк все же продали. Наверное, они просто не любили искусство.