Растай

      Феликс никогда не считал себя особо везучим человеком. В детстве его никто не звал «золотым ребёнком», не извергался многочасовыми тирадами о его бесконечных врождённых талантах. В лотерею он тоже не выигрывал, не находил даже десятитысячную купюру на дороге, да и с хорошими друзьями ему не особо как-то везло. Но неудачником он бы себя тоже не назвал. Быть может, госпожа Фортуна и регулярно демонстрировала Феликсу свою надменную задницу, но тот упорно продолжал добиваться всего сам. Как сказал какой-то умный дядька из прошлого: «Гений — это один процент таланта и девяносто девять процентов труда». Ничего страшного, если в его случае это все сто десять процентов последнего. Он не жалуется. Есть люди, которым везёт гораздо меньше, чем ему. А свою жизнь он может назвать если не успешной, то точно вполне приемлемой. Феликс на втором курсе далеко не самого плохого сеульского вуза, за обучение он платит сам и даже снимает квартиру недалеко от корпуса. Конечно, ради этого надо впахивать на подработках практически круглосуточно, но он справляется. Его, в принципе, всё устраивает. Устраивало. До сегодняшнего дня.       Сегодня он стоит посреди засранной квартиры-студии где-то в богом забытом районе столицы и держит в руках исписанный мелким корявым почерком маленький листок. Вокруг него туда-сюда снуют работники полиции, судмедэксперты и ещё какие-то хрен знает зачем приперевшиеся сюда люди, но он не замечает этого, даже когда кто-то толкает его в плечо и слегка прикрикивает, чтобы тот убрался с дороги. Он сверлит взглядом символы на бумаге, сжимает её в своих пальцах так, что та почти рвётся, и задумывается лишь о том, как же он нагрешил в прошлой жизни, что судьба так его наказывает в этой.       «Я больше так не могу. Я пытался. Я сделал всё, что было в моих силах, но не справился. Я жалок, убог и беспомощен.       И я больше не вижу выхода.       Лучше это, чем то никчёмное подобие жизни, что меня ждёт. Лучше я закончу её сам.       Не ищите виновных, это моё решение и только моё.       Феликс…»       При виде своего имени парень вздрагивает и роняет записку на пол. Он не хочет читать дальше, хочет сжечь эту вещь, предать огню всё это место, вымыть руки с мылом и больше никогда здесь не появляться, но он заставляет себя наклониться и трясущимися пальцами поднимает листок.       «Феликс, если ты читаешь это… Значит тебе не настолько плевать на меня, как ты пытался это показывать. Знай, я не в обиде на тебя. Я был хреновым худшим отцом в мире, и я однозначно это заслужил».       Парень нервно хмыкает. «Ещё бы ты не заслужил». Однако, как бы он ни ненавидел человека, написавшего эти строки, следующие слова заставляют его сердце болезненно сжаться.       «Но я хочу, чтобы ты помнил, что я всегда тебя любил и буду любить и желать только лучшего. Поэтому прислушайся к моему совету хотя бы раз в жизни».       «Да ни за что на свете», — рефлекторно огрызается про себя Феликс, но продолжает бегать глазами по тексту.       «Ты должен покинуть город как можно скорее. Желательно страну. Я не могу ничего объяснить, потому что это может прочесть кто угодно, но прошу, умоляю, ты должен уехать.       Иначе мои демоны явятся за тобой»       И всё. Никакого финального пафосного слова, даже точка в конце не стоит. Только зловещее предостережение, заставляющее колени молодого человека подогнуться, и тот обессилено оседает на пол.       «Какого хуя это должно значить, старый ты пердун?!» — молчаливо взывает он к мертвецу. Об усопшем не принято говорить плохо, но — честно? — сейчас Феликсу бриллиантово поебать. Ты не можешь просто взять, оставить после себя самое жуткое послание из существующих и без объяснений отдать концы.       «Как заботливо с твоей стороны — предупредить меня таким образом, старик». Феликс сминает предсмертную записку в кулаке и швыряет её в противоположную стену. Его отец действительно постарался, чтобы тело, а следовательно и письмо, нашли как можно быстрее, и из всех возможных методов самоубийства выбрал поход из окна. Парень лишь краем глаза заметил красные следы на асфальте, когда заходил в здание, и этого уже хватило, чтобы желудок выкручивало наизнанку при каждом воспоминании об этом.       — Господин Ли, Вам нехорошо? — какая-то женщина в полицейской форме присаживается рядом с ним на корточки, кладёт руку на плечо и обеспокоенно заглядывает в глаза. Феликс яростно мотает головой и выдавливает:       — Нет, я в порядке, — он сам удивляется от того, насколько низко и сипло звучит его голос, явно намекая на обратное.       — Я могу позвать доктора, он принесёт успокоительное…       — Не надо, — парень резко обрывает женщину и стряхивает с себя её ладонь, — Не надо, мне просто… просто нужно домой.       — Но… — та пытается что-то возразить, но её снова перебивают.       — Что «но»?! — Феликс чувствует, что начинает терять самообладание, и обычно он бы сразу дал по тормозам, но нет, не сегодня.       — Нам нужно взять с вас показания…       — Какие ещё, мать вашу, показания?! — рявкает парень так, что сотрудница слегка отшатывается. — Тут же очевидный самовыпил!       — Были ли у Вашего отца какие-то враги?       Реакция Феликса на этот вопрос не совсем нормальная. Он не продолжает кричать, нет.       Сейчас он смеётся. Тихо, надрывно, без возможности сделать даже лишний глоток воздуха. Женщина на миг смотрит куда-то поверх его головы, глазами намекая своему напарнику, чтобы тот привёл врача, а потом мягко произносит:       — Я понимаю, что вы сейчас расстроены…       Феликс её не слушает.       — Я? Расстроен? Да я просто счастлив! — сейчас он представляет из себя антоним к слову «счастье», но плевать. — Что этот старпёр наконец отбросил копыта. Знаете кто был его самым главным врагом? Сам он, блять, собственной персоной! Никчёмный, жалкий, мерзкий ублюдок…       Наверное, не стоит такое говорить сотруднику правоохранительных органов на месте происшествия, но его это слабо колышет. Слишком много обиды и ненависти копилось в нём все эти годы, и теперь они наконец находят выход наружу. Он затихает, когда чувствует, что в горле застревает комок, а перед глазами начинает всё расплываться, будто что-то застилает взор, будто он вот-вот…       Нет. Он не будет. Только не из-за него. Феликс поднимается на ноги. Это, казалось бы, маленькое и естественное движение стоит ему неимоверных усилий.       — Всё нормально, — эта ложь выглядит такой очевидной, что даже смешно. — Но мне нечего вам сказать. Я не интересовался его жизнью, а о смерти и подавно знать не хочу ничего.

***

      На следующий день Феликс не приходит ни в университет, ни на работу. Он не находит в себе силы даже встать с постели. Никто ему не звонит и не спрашивает, где он, потому что Феликс позаботился о том, чтобы всех предупредить. Он ведь всегда такой ответственный. Что куда хуже — никто не звонит и не спрашивает, как он. А он, ну…       Херово.       И для обычного человека это было бы нормальным — чувствовать себя разбито после того, как ты меньше двадцати четырёх часов назад узнал, что одного из твоих родителей больше нет в живых, — но не для него.       Феликс ненавидел отца всей душой. Этот человек не сделал для него ничего хорошего, кроме того, что непосредственно принял участие в его зачатии. Пьяница, вечно теряющий работу, срывающий гнев на тех, кто слабее, и сливающий последние средства в казино. Феликс никогда не видел свою мать, и в этом он тоже винит его. Кто в здравом уме захочет добровольно оставаться рядом с этим существом, слабо напоминающим человека? Да сам Феликс, едва окончив школу, тут же собрал манатки и отчалил в армию, лишь бы не делить с этим отбросом одну жилплощадь. После они ни разу не виделись, не созванивались, даже не обменивались смсками на Чусок. Это значит, что смерть отца вообще ничего не изменила в жизни Феликса. Но он чувствует, что это не так. И догадывается, почему.       «Я всегда тебя любил и буду любить».       Его смерть означает, что в этом мире не осталось ни единого человека, которому бы было хоть сколько-то не плевать на Феликса. И мысль об этом сжимает его грудь, мешая нормально дышать.       Он подтягивает укутанные одеялом ноги к груди и утыкается носом в колени, душа подступающие слёзы. Лучше бы ему не сообщали. Лучше бы он продолжал фантазировать о том, как его батя лежит где-нибудь в канаве, опухший и синий, чем действительно видеть накрытую синей тканью неподвижную фигуру и запёкшуюся кровь на асф…       Резкий приступ тошноты вынуждает Феликса подорваться с кровати и побежать в ванную. Желудок освобождать не от чего — тот не заполнялся ничем со вчерашнего дня, — так что выходит только кислота, омерзительно царапающая горло. И когда Феликс промывает рот и глядит на своё измученное отражение в зеркале, осознание приходит к нему в полной мере.       Он один.       Это не то, что ты просто принимаешь, как должное, говоришь: «А, ну ладно», — и идёшь дальше. Это то, с чем тебе придётся мириться всю жизнь. Если тебе, конечно, не повезёт найти кого-то, кому реально есть до тебя дело. Феликс издевательски улыбается своим мыслям.       «Ага, повезёт. Мне-то?»       Улыбка исчезает с его лица так же быстро, как появляется, он плавно сползает на пол ванной, снова обхватывает колени руками и наконец позволяет нескольким коротким всхлипам прорваться наружу. Сегодня, всего на один день, он разрешит себе впасть в уныние и погоревать о несправедливости бытия, а завтра всё будет, как обычно.       Он справится. Ведь он всегда справляется.

***

      Солнце уже давно спряталось за верхушками высотных домов, оставив освещение города уличным фонарям и ярким рекламным вывескам. Феликс сидит на диване в гостиной, полностью завернутый в плед и заметно подвыпивший, смотрит какую-то тупую сопливую дораму, когда в квартиру вдруг кто-то звонит.       Парень бросает изумленный взгляд на настенные часы и вскидывает брови. Какому идиоту пришло в голову прийти к нему сейчас?!       Звонок прекращается, но спустя пару секунд в дверь начинают очень настойчиво стучать. Феликс придумывает тысячу разных способов обматерить своего ночного посетителя, пока добирается до входа, и заглядывает в глазок. Его возмущение лишь нарастает, когда он видит там мужчину в полицейской форме.       — Чего вам надо? — очень недоброжелательно откликается Феликс. Коп виновато улыбается.       — Господин Ли? Могу ли я задать Вам пару вопросов о вашем отц…       — Вы совсем ненормальный?! До утра это никак ждать не может?       — Простите за такой поздний визит, но это очень важно. Была выявлена новая информация касательно дела.       — Ну так делайте это дело, я-то тут причём? — какая-то часть подсознания подсказывала Феликсу, что сейчас происходит что-то странное, но он был слишком взбешён, чтобы принять это во внимание в данную секунду.       — Боюсь, это касается Вас напрямую. Нам просто необходимо поговорить именно сейчас, — говорит полицейский с нажимом на последнее слово.       Парень делает шумный вздох, который точно можно было услышать даже за дверью. Проще закончить это всё сразу.       — Ладно. Покажите удостоверение, и я вам открою.       В этот момент маленькие тревожные звоночки подсознания начинают трансформироваться в огромные колокола, потому что улыбка копа после этих слов лишь становится шире.       — Офицер, — медленно проговаривает Феликс, чувствуя нарастающее напряжение. — Покажите своё удостоверение, иначе я вас не пущу.       Мужчина как будто спохватывается, тянется к карману, и Феликс облегчённо выдыхает, но через мгновение напротив глазка появляется вовсе не бумажка с именем. Это дуло пистолета.       Голова ещё не успевает обработать происходящее, когда тело уже приходит в движение. Феликс резко приседает и через миг слышит над головой приглушённый звук выстрела и звон выбитого стекла. Липкий ужас просачивается в каждую клетку организма. Он только что смотрел в лицо смерти.       Вслед за первым выстрелом идёт второй, на этот раз рядом с дверной ручкой. Это побуждает Феликса дёрнуться и отползти от двери. Мозг безрезультатно пытается придумать какие-то пути выхода из ситуации, пока в нём набатом гремит лишь одна мысль: «ЧТО МАТЬ ТВОЮ ПРОИСХОДИТ?!»       Феликс вскакивает на ноги, в два шага оказывается возле переключателя и погружает квартиру во тьму. В следующую секунду замок на двери выбивают третьим выстрелом, и та с грохотом распахивается. Если до этого стрельба в жилом доме из пистолета с глушителем никого не разбудила, то сейчас уж точно кто-то должен был услышать шум и додуматься вызвать настоящую полицию. Остаётся всего-ничего: только пережить те минуты, пока будет ехать наряд. Не теряя времени, Феликс делает рывок в сторону кухни, слыша свист четвёртой пули где-то рядом с левым ухом, и старается не думать о том, куда бы она попала, будь свет включён. Слишком поздно он вспоминает о том, что его телефон лежит на зарядке в спальне, дверь в которую находится рядом со входом, а значит самому позвать на помощь у него не получится. Он вбегает в кухню, наощупь выхватывает из держателя кухонный нож и принимает защитную стойку, выставляя импровизированное оружие перед собой. Вопрос о том, как это поможет против человека с огнестрелом, он старается себе не задавать.       «Лучше, чем ничего».       Тем временем из коридора слышатся тяжёлые шаги. Феликс приседает рядом со столом, сжимает крепче нож и пытается не издать ни звука, способного выдать его местонахождение. Однако вскоре становится очевидно, что преступник идёт строго в его сторону, и тот принимает решение воспользоваться своим единственным преимуществом — кромешной темнотой — чтобы атаковать первым. Как только шаги становятся слышны в непосредственной близости от Феликса, он стремительным движением вонзает нож в первую попавшуюся часть тела незнакомца, до которой способен дотянуться. По удивлённому болезненному вою и последующему за ним грохоту падения он предполагает, что попал в ногу. Убедившись, что противник временно нейтрализован, Феликс поспешно вскакивает с пола и, спотыкаясь, выбегает в коридор, чтобы добраться до телефона в спальне, но тут слабая надежда на возможное спасение окончательно разбивается вдребезги. Там стояло ещё двое. Кто-то из них додумался включить свет, лишив Феликса последней возможности сбежать отсюда живым. Оба мужчины не держали в руках оружия, но на вид были куда крупнее валявшегося на кухне «копа», из-за чего шансы на победу при прямом столкновении катастрофически приравнены к нулю. В узком пространстве коридора эти двое громил буквально перекрыли единственный путь к выходу.       Феликс начинает чувствовать накатывающее отчаяние, первобытный страх сжимает его сердце и лёгкие, мозг тратит практически все ресурсы на то, чтобы не удариться в панику. А те двое без долгих раздумий одновременно начинают двигаться навстречу парню. Ему ещё неизвестно, какие цели те преследуют, но одно он знает точно — без боя он не сдастся.       Несмотря на очевидный исход, Феликсу удаётся прописать пяткой одному в челюсть, а другому — в живот, вызывая у обоих болезненные вздохи. Однако самому ему приходится принять куда больше ударов в разные части тела, включая лицо, и вскоре его руки скручивают за спиной и заставляют опуститься на колени, удерживая голову в стальной хватке. Смехотворная попытка вырваться не приносит ничего, кроме тяжёлой вспышки боли в правом боку и сокращения количества светлых волос. Феликс слышит тяжёлое дыхание обоих горилл где-то позади и тихие болезненные стоны, доносящиеся с кухни. «Нелегко им далась моя шкура», — со злорадным удовлетворением думает он и прикрывает глаза. Кажется, осталась шестая пуля…       Позади — со стороны входа! — слышатся шаги. «Там кто-то есть!», — реакция на эту догадку такая же отчаянная, как и его положение: Феликс дёргается, выкручивая до предела сведённые за спиной руки, набирает в лёгкие побольше воздуха и истошно вопит:       — ЭЙ! ПОМО…       Новый удар — на этот раз пинок прямо под дых — лишает его равновесия, и Феликс встречается лицом с полом своей съёмной квартиры. Пока он безуспешно пытается поймать хотя бы один глоток воздуха, в его крохотном поле зрения появляются чьи-то чёрные ботинки, отполированные настолько, что Ли может видеть на их поверхности своё избитое отражение.       — Поднимите его, — доносится сверху чей-то голос. Он звучит мягко и даже расслабленно, но в то же время в нём столько безоговорочной власти, что оба бугая без раздумий приводят приказ в исполнение и возвращают туловище Феликса в вертикальное положение, грубо вздёрнув того за плечи, однако его голова, не способная держаться прямо, безвольно падает на грудь. Тихий звук, напоминающий всхлип, покидает горло, и тогда он наконец может вдохнуть.       Он улавливает короткое движение перед собой, слышит, как скрипит подошва, видит края чёрного пальто, раскидавшиеся по полу вокруг согнутых в коленях стройных ног. Чьи-то ледяные пальцы впиваются в подбородок, резко дёргают наверх, и через секунду Феликса встречает тёмный взгляд, отливающий зелёными бликами. Что-то в этом взгляде было таким мрачным и пугающим, вызывающим невольную дрожь, но в то же время завораживающим — так змея могла гипнотизировать добычу перед тем, как нанести смертельный удар. Незнакомец полминуты с интересом изучает вид своей жертвы, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, пока Феликс пытается восстановить нормальное дыхание после… удара? шока? всего сразу?       — Тц, по морде-то бить зачем было? — лёгкая, едва уловимая нотка недовольства в голосе новоприбывшего заставляет одну из рук на плече Феликса нервно сжаться. Один из мужчин прочищает горло и басит:       — Приказ брать живым, а не целым. К тому же… было оказано сильное сопротивление.       — Да неужели? — молодой человек насмешливо выгибает одну бровь и продолжает разговор, не отводя глаз от лица Феликса. — Что ж, отличная работа. Вас, трёх амбалов, чуть не отметелил дохляк вроде него. Кстати о третьем, где Ю Чжин?       За спиной незнакомца начинается какой-то шорох, и из кухни, пошатываясь, выходит последний нападавший в форме полицейского. Из его бедра по-прежнему торчала рукоять ножа, судя по всему с целиком загнанным лезвием, а штанина сильно потемнела от крови.       — Босс… — виновато начинает тот, но закончить фразу не успевает. Главарь (судя по всему) отпускает голову Феликса, резко разворачивается, сжимая кулак, и с размаха бьёт подчинённого в нос. Мужчина, что и так едва держался на ногах, падает навзничь с глухим стуком. Но другой ещё не закончил.       — Какого. Хуя. Ты. Стрелял. В жилом. Доме. А? — отчеканивает он, и каждое слово подкрепляется новым ударом по лицу недокопа, что постепенно превращалось окровавленное мессиво. Из его голоса пропал всякий намёк на притворную мягкость, и теперь там только холодная сталь. — Из-за тебя, имбецила, сюда сейчас нагрянут настоящие менты, и что ты им скажешь?       — Он н-не открывал дверь! — скулит бандит, безуспешно прикрываясь от ударов, летящих теперь куда попало.       — Он не-не-не открывал дверь! — передразнивает его главный и в качестве завершения воспитательного процесса пинает того носком ботинка в живот, с отвращением выговаривая: — Идиот.       Одним движением он приглаживает ладонью невидимую прядь, выбившуюся из идеально зачёсанных назад ярко-красных волос, и глубоко вздыхает, возвращаясь в прежнее обманчиво умиротворенное состояние. Когда незнакомец поворачивается обратно, в его глазах всё ещё плещется дикий огонёк, а на бледной коже отчетливо видны капли явно не его крови. Он примирительно улыбается, и всё существо Феликса требует держаться от обладателей таких вот улыбок как можно дальше. Хватка на его плечах ослабевает, и тут же возникает безудержное желание заползти куда-то под шкаф, лишь бы не видеть это жуткое выражение.       — Что ж, благодаря нашему приятелю Ю Чжину, у нас мало времени, так что приступим к делу.       Он подходит к Ли, снова приседает перед ним на корточки и впивается в него немигающим взглядом, чуть склонив голову набок. Несмотря на уже который раз за день подступающую к горлу тошноту от последних услышанных слов, Феликс осмеливается подать голос:       — Кто…       Красноволосый тут же вскидывает руку, призывая к молчанию, и строит брезгливую гримасу.       — Слушай, давай вот без всякого «Кто-о-о вы?! Что вам ну-у-ужно?!» Я слишком часто проходил через эту херню, и сейчас точно не настроении, чтобы играть этот спектакль. Ты прекрасно знаешь, кто мы такие и зачем пришли.       Ага, вот только проблема в том, что Феликс действительно в душе не чает, каким образом он оказался в этой ситуации. Видимо, его замешательство отразилось на лице, потому что незнакомец начинает выглядеть очень разочарованным. И так как последнее, чего хочет Феликс — это выводить из себя этого психа, он решается высказать предположение:       — Это как-то связано с моим отцом?       — А ты быстро соображаешь! Учись, дебил! — последнюю фразу он бросает через плечо мужчине, который, уже какое-то находится в отключке, но того данный факт ничуть не заботит. — Поверить не могу, что тебе правда ничего не сказали. С другой стороны, это объясняет, почему ты всё ещё прохлаждаешься здесь, а не бежишь в какую-нибудь Новую Зеландию начинать новую жизнь. Что ж, позволь мне тебя просветить — ты в дерьме, парень.       — Это я уже, вроде как, понял, — хмыкает Ли и сразу же жалеет об этом: больные рёбра напоминают о себе, заставляя болезненно скривиться и намекая, что сейчас не лучшее время для ироничных смешков.       — Дерзкий, — резюмирует главарь и одобрительно кивает. — Мне это нравится. Но больше не перебивай меня, а то пожалеешь.       Эти слова он произносит как бы невзначай, однако у Феликса холодеет в душе при одной лишь мысли о том, какой величины угроза может за ними скрываться. Он нервно сглатывает и кивает.       — Так вот, папуля твой, ныне трагически почивший, занял у нас весьма внушительную сумму денег и годами скрывался от друзей, которые столь великодушно помогли ему с финансами в самый тяжёлый период жизни. Пусть наша организация и довольно влиятельна, она пока что не способна доставать должников с того света, поэтому мы пришли к тебе — его единственному родственнику, которого смогли отыскать. «Ну спасибо, папаша!» — кричит про себя Феликс, чувствуя, как отчаяние снова накатывает на него с головой. — «Что б тебе черти в аду не ленивые попались, мразь».       — Понимаю, очень несправедливо, — с наигранным сочувствием говорит незнакомец, внимательно наблюдавший за сменой эмоций на лице парня. — Но такова жизнь. Сейчас у тебя есть три варианта.       «Вау, какая свобода выбора», — язвит про себя Ли, зная, что если скажет это вслух, то вариантов никаких уже не будет.       — Первый: ты продаёшься в рабство, — продолжает тот таким будничным тоном, словно о погоде говорит. — Становишься наложником какого-нибудь китайского олигарха, и мы навсегда про тебя забываем. Второй: ты работаешь на нас. Выполняешь любое поручение, любой каприз, а как отработаешь долг — будешь волен идти на все четыре стороны.       — А долг?.. — робко интересуется Феликс, заранее зная, что не хочет слышать ответа на этот вопрос.       — А, это… — тот поднимает взгляд к потолку, прикидывая что-то в уме и через пару секунд выдаёт: — Где-то двести миллионов вон. Хотя, это без процентов, а если учитывать, что мистер Ли скрывался от нас лет восемь, то получится… Чёрт, я плох в математике. Эй, Ю Чжин, не подскажешь?.. Ах, да.       Феликс тоже никогда особо не блистал умением быстро считать в уме, но здесь и ежу понятно — это много! Это очень, блять, много! А в зависимости от того, под какой процент его отец брал кредит (у грёбанной банды или кем эта шайка недокиллеров является), то сумма может возрасти в два, три, а то и в пять раз. Да ему придётся полжизни батрачить на своих подработках, ни крошки в рот не брав, чтобы это вернуть!       — Какой… третий вариант? — сипло спрашивает Ли, уже ни на что особо не надеясь.       — Всё очень просто, — красноволосый ухмыляется. Тонкие пальцы вцепляются железной хваткой в подбородок Феликса и поворачивают его голову к открытому окну в гостиной. — Ты можешь решить все свои проблемы здесь и сейчас.       — Я… не… — лепечет парень, ошарашенно распахнув глаза. И вот это — его варианты? Рабство за границей, рабство по месту прописки и само-дезинтеграция? А что там говорили про новую жизнь на островах, ещё не поздно начать?       — Только чур я тебе про третий путь не говорил, — незнакомец лукаво подмигивает и резко подаётся вперёд, почти к самому уху Феликса, переходя на заговорщицкий шёпот.       — Потому что в данном случае организация потеряет много денег, а за это меня по головке точно не погладят. Но, как я уже сказал, ты мне нравишься.       «Поэтому предлагаешь выйти в окно? — негодует Ли, совершенно не улавливающий логику этого двинутого на всю голову психопата. — Как благосклонно с твоей стороны! Премного, блять, благодарен».       — Даю сутки на размышления.       Красновласый секунду ищет что-то в глубоких карманах своего пальто и выуживает оттуда тонкую полоску бумаги. Он снова приближается, почти вплотную прижимаясь к Феликсу, находит сведённые за его спиной руки, с усилием раскрывает одну из сжатых ладоней и вкладывает записку туда. Их лица вновь оказались слишком близко — с уважением личного пространства у этого парня явно проблемы — Феликс может чувствовать запах чужого одеколона и свежей крови. От такой смеси кружится голова, а желудок грозится извергнуть наружу сам себя. Что-то скручивается в тугой узел внутри, да так, что дышать становится трудно.       — Позвони завтра по этому номеру до полуночи и скажи своё решение, понял? — Ли медленно кивает. — Вот и молодец. Главарь одобрительно похлопывает Феликса по ноющей щеке и рывком выпрямляется. Он намеревается сказать ещё что-то, но тут под окнами раздаётся вой сирен.       — Твою мать, — сплёвывает бандит, быстро достаёт из кармана телефон-раскладушку, на вид древнюю, как само время, что-то нажимает на ней и, не поднося к уху, рявкает в трубку: — Это Сэм. Мы уходим прямо сейчас. Будь наготове.       Вес чужих ладоней на плечах Феликса в миг исчезает, и от неожиданной потери опоры он вновь целует ламинат своей осточертевшей съёмной квартиры.       — Босс, а что насчёт?.. — один из бандитов указывает на бессознательного Ю Чжина. Сэм бросает на неподвижное тело презрительный взгляд, несколько секунд обдумывает, что с ним делать, а потом с явной неохотой приказывает:       — Тащите его в машину.       Громилы тут же подрываются с места, подхватывают своего горе-товарища под руки и тащат вслед за главным. Феликс успевает отползти слегка в сторону, дабы не находиться у тех на пути.       К тому времени, как звук сирен становится почти оглушающим, в его квартире уже никого нет.