Но есть на свете ветер перемен

— Расскажи про Союз, — выдает Миша за завтраком. Как ни в чем ни бывало смотрит Саше в спину, кофе попивает свой чертов. Покрепче бы выразиться, да надоело. Саша делает вид, что не расслышал его. В оправдание — извини, родной, посуду мыл. Шумно. Да, очень. И тарелка еще соскочила в руках. Расскажи тебе…ну что расскажи, гимн не спеть? — Са-а-аш, — да елки-палки, поиздеваться с утра решил? Без того еле выходных неделю выбили, а ты настроение портить? — Ну что? — нет, не раздражает его. Совсем, честно. Спокоен как… как… просто, короче, спокоен. — Не расскажешь? — веселым тоном интересуется. Да, конечно, вот Саша тарелку домоет и все как на духу выложит. И как за потерю партбилета карали, и почему по России дедушка Ленин в каждом углу. — Да ну тебя, — еще не хватало. Ты, значит, забыть это все как страшный сон хочешь, а тут вынь да положь на блюдечко. Историю советскую, что ли, читать послать. Ну правда. Сколько питерских старушек ни слушай, что Горбачев с Ельциным все прое… ну, прос… развалили, в общем, оно и к лучшему. Ничего хорошего не было на Сашин взгляд лично. Ни свободы, ни культуры, ни радости в жизни. — А я тебе про Древнюю Русь рассказывал, — сюрпает кофе Миша. Подвоха, очевидно, не понимает. Или очень притворяется хорошо. — Еще б ты не рассказывал, — а как же. Кто ж учителю столицы империи об истории забыть позволит. Так, оказывается, давно это было, кто бы подумал. Одни сто лет — как миг, другие — отдельная вечность под красным флагом. — Ну Саш, — улыбается. Саша не видит сам, но отлично знает. — Отстань, — заканчивает с тарелкой. Переходит к миске. Эмалированной, как назло, советской. В ней Софа, когда приезжает, омлеты взбивает. Тоже вот сегодня за ней повторить решил. — Давай не будем. И нет, не сжал он сильнее нужного полотенце. Не задумался не понять о чем. А если и задумался, ерунда полная, минутная слабость уже не позволена. Тарелку с резким звуком в шкаф ставит. Разбавляет тишину повисшую. Да не обижается он на Мишу. Что на дурачков обижаться-то, он плохого ведь ничего не хотел. До сих пор про СССР только общие факты знает — а если от кого что услышит, так не поймет. Сам ведь с другими, считай, Союз не проживал. Не стоял в очередях, не был на партсобраниях, не помнит кефир в бутылках. Не знает, как страшно было в войну и как вся страна после смерти Сталина по приказу плакала. Очень, между прочим, много упустил Миша. Очень. — Радость моя, — твою мать, ну кто так подходит! За спиной не видно-не слышно, как мышь крадется! Так и приступ сердечный словить можно, как пояснять потом? — Миша, блин, — выключает воду. Слава богу, посуда закончилась, так бы чем по старой памяти запустил. Хотя не знать лучше Мише, что в него запускали. Вообще не знать лучше, что между ними творилось, это без слез не вспомнишь. Без мата, если подумать, тоже. — Сашур, — обнимает за талию, руки сцепляет на поясе. Сейчас к себе притянет. — Я не то спросил? — То, — бесполезно выпутываться, держат крепко. Проще не пытаться. — Но не у того. — Вспоминать не хочешь? — А сам не понимаешь? Ему же точно рассказал кто-нибудь. Если и нет, исторические справки точно смотрел. Осознавать должен, как Лен… Питеру досталось. Сам уже Ленинградом про себя называет, вот вам, пожалуйте. Лучше и правда не спрашивать. — Не буду тогда, — виновато вздыхает куда-то Саше в волосы. Тепло до мандража почему-то от одного вздоха. И как-то грустно. Конечно, про весь этот ужас давно Мише известно. Столице такое узнать первым делом надо, особенно в их-то случае. Когда столица — не только столица. Конечно, он всех и каждого расспросил, да как только, так сразу. Из каждого города в стране вытряс, каково было. Что потом, интересно знать, чувствовал, век жизни потеряв? Знает он все. Про революцию, Ленина и Романовых. Про репрессии, террор сталинский и цензуру всего возможного. Про войну Отечественную, блокаду, считай, трехлетнюю и День Победы в слезах. Про пятилетки, перестройки, сталинский культ и Хрущева с его кукурузой… Знает же, столица федерации российской. Что вот, Миша, тебе рассказывать? — Ладно, — лицом к нему поворачивается, в глаза смотрит. Родные, лазурные. — Ты с чего начать хочешь? Взгляд недоуменный в ответ. Нашел, что спрашивать, умный человек. Медаль. — М-м… С чего тебе нравится больше, — ответ тоже премии достоин. Два лауреата нобелевских, причем из анекдота. С чего Саше нравится… А вопрос-то хороший, надо сказать. Будь они людьми, однозначный ответ был бы. Ни-че-го за советскую эпоху не было, что понравиться бы могло. Но не зря души-города людьми не являются. Нет для них однозначного. Так что, может, и отыщется в закромах Родины что-то. Посмотреть надо. Вспомнить. Саша тянется к книжному шкафу. Вот там точно есть и «посмотреть», и «вспомнить», и даже больше. Книжки-то ведь тоже все оттуда, из союзных дней, ранних дай бог штук десять сохранилось. Что делать, согреться было дороже Пушкина. Так, нет. Не о том речь. Сдвигает стеклянную дверцу, проводит по корешкам. Есенин, Маяковский, Блок и Ахматова в двух томах… Он их обязательно Мише почитает, хоть поэзию по достоинству и не оценят. Но начинать не с этого надо, нет, совсем нет. Потому Саша перебирает дальше. Горький, Замятин, «Унесенные ветром» первый том, второй заблудился где-то… «Война и мир», «Тихий Дон», а тут вообще с чего-то Достоевский с Чеховым… Не то, все не то! Пальцы натыкаются на самодельный переплет. «Оно!» — играет в мыслях. Определенно, совершенно точно, не может быть ошибки. Потрепанная, зачитанная книга, еще и издательский экземпляр. Корешка нет, страницы одни — но, господи, как дорога она Саше. — Нельзя издавать такое, ну ты пойми! Религиозный замысел, на власть карикатура, да такая прямая, кто это пустит?! — Да что карикатура, Миша! Ты открывал хотя бы?! Достояние новой литературы! — Еще и как открывал! Пусть будет достояние, сказано же — не время! «Мастер и Маргарита». Роман в двух частях. Непечатный, скандальный, Сталину ненавистный. Первое издание спустя с окончания двадцать с лишним лет. Черновая версия со штампом синим — «в печать подписано», 1966. И на форзаце от руки приписка. — «Черт знает, что такое!», — из-за плеча читает вслух Миша. Заметил, видать, как Саша на книгу не дышать старается. — Посвятишь?.. — Садись, — повелительным тоном. — Садись, мессир, — смеясь откровенно с непонимающего лица. — И слушай, не отрываясь. Нева, примус! Нева мяукает откуда-то с кухни. Явно подумал, что таки заехали шарики за ролики у хозяина. К Шлиссельбургу жить пойдет, если вслух выскажет! — Итак, — Саша даже не открывает роман. Помнит наизусть и Патриаршие, и Аннушку, и Христа. — Слушай, любимый мессир. В белом плаще с кровавым подбоем… Четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Заседание Массолита не состоялось. Был Га-Ноцри казнен. И явился Ивану Бездомному некто Мастер в больничной палате. Не успел Левий Матвей с ножом… Маргарита Николаевна стала ведьмой. Понтия Пилата Мастер отпустил. Миша как на душевнобольного смотрит поначалу с Невой вместе. Не может в единую картину связать этот поток сознания, цитат и фразочек. Саша, между прочим, специально прерывается, поясняет, про Булгакова и Сталина рассказывает, смысл романа Мастера объясняет. Но осознание в глазах напротив медленно, мучительно, ужасно долго разгорается. А потом, после главы о Воробьевых горах и слов о покое — вспыхивает ярко-ярко, как огонек костра, как зажженная спичка. И Миша встает со стула сам, улыбаясь. Чешет между ушками прибежавшего Неву и что-то шепчет про спирт для дамы. Подает Саше руку. — Я так понимаю, ты роман оценил? — смеется, сжимая пальцы. — А мы, гады такие, двадцать лет издать не могли это чудо. А там атмосфера Москвы тридцатых и вечная любовь у Маргариты с Мастером. Глазами блестит томно. Намекает. — Правильно понимаешь, — ласково тянет Саша. И вторую руку на плечо кладет. — Только им столько натерпеться ради любви пришлось… — Не им одним, — улыбаются в ответ заговорщицки. А потом, забыв о протестах, поднимают как пушинку на руки, в воздухе закружив. — Миша-а-а! — скорее по привычке за шею цепляется. Точно, просто захотелось вот. Не потому, что страшно — не уронит. Никогда не ронял, с чего бы вдруг? Но и не подхватывал так давно. Прижимает к себе так крепко, будто ничего дороже нет в целом мире. Сердце трепещет предательски, будто Саше сто пятьдесят минуло вчера. Будто бы не изменилось совсем ничего. Будто не они тут натерпелись ради любви. Саша льнет в ответ к нему. Целует в висок, в уголок губ сначала. Потом в поцелуй затягивает, стараясь не как последний раз в жизни целовать. Чтобы размеренно, не спеша никуда. Не боясь, что все оборвется вот сейчас — и не начнется больше. Начнется, причем не раз еще. Да, да, конечно, иначе никак. Никогда. Отстраняется первым Миша, в лицо горячий воздух выдыхая. На диван падает, расслабившись совершенно, но отпускать и не думает. Только позу меняет немного, чтоб можно было голову на плечо положить. Расслабься, мол, успокойся, все хорошо. — Ради тебя на сделку с дьяволом пойду, — целует в макушку. — Ты не Маргарита вроде, — усмехнувшись мыслям. — На бал все равно бы пришел, — улыбается, по голосу заметно. — Кому ты там сдался, Михаил Юрьевич? И ржет откровенно, да не один. Не в тишине же сидеть, в самом деле. — Давай телек посмотрим? — Миша пульт с молчаливого согласия поднимает с пола. Каналами щелкает в поисках чего путного. А по «России-1» как раз «Операцию Ы» уже третий день крутят. Родной всем советский фильм, но вряд ли время глянуть у Миши нашлось. Как первый раз смотрит… да оно и есть, по сути, первый раз. Первый раз с Феди смеется, первый раз про паровоз песенку слышит. После слов «послезавтра экзамен» за ручку берет. Там еще музыка такая, что под нее вальсы бы танцевать. Потом «Иван Васильевич» начинается. Миша на недостоверность плюется — «не так все было, я те шапкой Мономаха клянусь!» — но от экрана не отрывается. И с животворящего креста минуты полторы отойти пытается. Как только выходит, уже идет про боярыню. Выносит даже Сашу, который наизусть это все давно помнит. Они когда-то вместе премьеру смотрели. Но сейчас по-другому, не как раньше все. Сейчас смех искренний, касания-объятия не для порядка вовсе. А потому что хочется, нравится, весело, наконец. Веселее вместе, что ни говори. Действительно вместе. И душой, и телом, и всем остальным. Не так, что сидите рядом, а чувство, что ты один, единственный и последний житель империи. Больше нет таких, больше никто по монархии слез не льет. Бог бы с ней, с монархией. Целый век одному… ни семьи, ни друзей, ни любви. — Ты чего так жмешься? — аж Миша заметил. — Холодно? — Да нет, — пожимает плечами. Уже давно не холодно, только если в минус тридцать. Уже замерзнуть успело все. А потом вскрылся лед. Заиграла после рекламы «Кавказская пленница» на экране, заулыбался Миша от уха до уха. По-настоящему, искренне, радостно. От одной улыбки его тают осколки, от объятий и поцелуев в душе розы цветут. Петь хочется. Петь и играть. Едва титры начинаются, Саша как подорванный вскакивает — пока вдохновение снова не решило сбежать. По уму бы за рояль приземлиться, да не хочется. Тяжелый для легкого дня такого, да и расстроен, к тому же. И бегать из комнаты в комнату… кому ж хочется. Выходит с гитарой в итоге. Под недоумение на диван рядом садится, медиатор достает из кармана. — Я думал, ты по классике. По роялю, в смысле, — неловко смеется Миша. — А ты еще на гитаре умеешь, оказывается. «Сколько я не знаю?» — во взгляде написано у него. А не знает-то много, словами не скажешь, как много. Но ты не бойся, Саша восполнит. — Хороший музыкант, радость моя, сыграет на всем, — да умеет играть он, неплохо причем. Стыдно, правда, сказать, что Татищев со скуки как-то научил. Весело было, «пианину», мол, не надо таскать… Ну конечно, таки что-то было. Целый век в одиночестве — это ведь и бессмертным помереть можно. А так иногда хоть чего-то, хоть лучик солнца в вечной северной серости-строгости. Не совсем крах и безнадежность, пусть поначалу так и казалось. Сложный, тягостный век, но беспросветным… Захочешь, и то не назовешь. Слишком много произошло. Уже все случилось, как бы там ни было. Случилось. Прошло. Что-то недавно, что-то давно уже в прошлом. Сейчас абсолютно, совсем, совершенно не то. Сейчас в окне не редкие лучики, а яркое-яркое солнце. Сейчас на гитаре играть вовсе не со скуки хочется. Сейчас весело не моментами, не обрывками, а целыми днями с Мишей. И Миша здесь, Миша рядом, никуда никогда не денется. Изменилось все, изменилась Россия, изменился в очередной раз мир. — Думаешь, что сыграть? — Придумал, — хитро блестит глазами Саша, зажимая начальные аккорды. Там несложно, только вспомнить надо. Как там, «в детстве карусель»?.. А над Землёй кружат ветра потерь. Ветра потерь, разлук, обид и зла Им нет числа, им нет числа… — Оптимистично, — ничего Миша не понимает. На ремарки махать руками остается — тише, блин, с мысли не сбивай! Им нет числа, сквозят из всех щелей В сердца людей, срывая дверь с петель, Круша надежды и внушая страх, Кружат ветра, кружат ветра. Сотни лет и день, и ночь вращается Карусель-Земля, Сотни лет все ветры возвращаются На круги своя… Взгляд на Мишу красноречиво кидает. Лишь бы не надумал себе там чего. Хотя где он время возьмет надумать, когда Саша голову к гитаре вновь опускает. В мире меняется все. И мир меняется вместе со всем. Но есть на свете ветер перемен, Он прилетит, прогнав ветра измен, Развеет он, когда придёт пора, Ветра разлук, обид ветра. Детская песня. И фильм детский, местами совсем уж. Но и взрослым есть, что в нем понимать. Это не говоря о бессмертных, у которых вечно что-то начинается, что-то кончается… Завтра ветер переменится, Завтра, прошлому взамен, Он придёт, он будет добрый, ласковый. Ветер перемен. А что-то навеки останется. Что-то на дне Мишиных синих глаз, что-то родное и теплое. Как оказалось, легко может оно исчезнуть — но также легко и вернуться. Другое, но такое же. Свое. Опять…на круги своя. — Красивая песня, — поцелуй в висок. — И играешь красиво. — А ты вот больно разбираешься, — посмеивается все Саша. В губы мягко целует потом, чтоб не обидно было. — Еще сыграть? «Еще показать, что было за этот век?» — Если, конечно, хочешь. — Спрашиваешь, — «хочу!». «Еще как хочу, Миш, представить не можешь». Саша ставит пальцы на аккорд. Запевает с припева «Лучший город Земли». И «Счастье вдруг в тишине». И «Александру», и «Прекрасное далеко», и заодно «Январскую вьюгу» по просьбам трудящихся. Все, что хочется, все, что нравится. Все, что с ним останется.