боль, мурчащая вдоль вен и фильмов

сакуса думает, что медленно отмирает. глупо и бессвязно звучит и крутит его смерть на кассете, поверх которой на липкий скотч писано: “Sonata No.1, E Flat Major, Bwv 525”. - он звучит почти что так же тревожно и по-городскому повседневно. словно прогуливается по пустеющему от сумерек парку, где пару минут назад на пруду с лебедями скончалось что-то важное ему. возможно, это была любовь, оставшаяся каплями крови на мраморно-белых крыльях, облепленных животной мягкостью и чьей-то болью. боль принадлежит ему, это уж точно и очевидно. и он по-детски качает ногами, сбивая фантомный снег в прах и пепел, и становится по-настоящему холодно. это просто середина августа, кивает он себе и морщится — середина августа снаружи, вокруг и около, внутри — точно мрак января и что-то барахлящее. прежде чем встать и уйти, на секунду он думает, что смертельно болен. когда он уходит, забывая на лавочке грусти и выкуренных легких без фильтра сердце, он думает, что хотел бы умереть в этих муках.

***

сакуса не так сильно боялся делать каминг-аут перед родителями за столом, когда они впервые собрались все вместе, поедая пиццу с тянущимся сыром. родители злобно откидывали поджаристые корки. киёми тогда считал, что не прочь их доесть, лишь бы не видеть эти лица. тогда он спал спокойнее обычного, засыпая в больших наушниках с Joy Again на всю возможную максимальную громкость, мечтая, что однажды и вправду научиться кататься на велосипеде, гоняясь по пустым дорогам за чем-то важным. и это будет не бездумность собачьего блуждания. просто кто-то окажется быстрее него в кручениях педалей. вскоре так и оказалось. и он чертовски быстро это потерял, съехав в кусты и раскрасив колени клюквенными ссадинами и текущими к носкам клубничными мазками. если спать снова будет спокойнее, он не против признаться самому себе, что был влюблён. отчаянно, красиво и содрогаясь всем телом: он любил себя, команду, в которой когда-то играл в волейбол и с которой семейно делил горячий шоколад и фильмы по ночам, переплетаясь ногами на тесном диване, слушая, как бокуто и хината спорят, а инунаки громко матерится на французском, потому что может. и ацуму. который неосознанно делал всё и сразу: обсуждал сюжет фильма, делал ставки за зелёные, пытаясь предугадать концовку (никогда не выигрывал эту гору скомканных и мятых купюр), и заставлял ноги сакусы подгибаться в коленях, потому что случайно соприкасался с ним ногами и дрался локтями, укутанными в мягкие розовые пижамы. киёми выдыхает: он не уверен, что сможет сегодня уснуть. скорее, он заест это тостами и утопит вишнёвым пивом.

***

в 15:40 звенит будильник. нужно принять лекарство, и сакуса жаждет запить красно-белые пилюли жгучим кофе, представляя как разочаровывается им мать и сдерживает себя, пряча руку за спину и прижимая к старческим костям, чтобы не хлопнуть его по макушке. он шаркает лакированными ботинками по асфальту и думает, что бы сказал ацуму на его внешний вид. « - черт, ты что, мой гребенный дед из англии?» да, возможно что-то такое. и сакуса бы посмеялся. у ацуму никогда не было никакого деда из англии. он вообще, вроде как, отброшенный в сторону от проезжей части щенок. в сакусе ненавязчиво закипает чайником злость — родители у братьев мии всегда были хорошими. они проводят выходные вместе и много готовят. а ещё любят топить в молоке разноцветные дорогостоящие хлопья, закидываясь за шкаф почти что тоннами цветастых коробок по акции. киёми чувствует себя как в клишированном романе. где выбирают кого угодно, но не его. самом страшное, что он знает почему так происходит. и он лишь дёргает ручку двери ближайшего кафе со странно мурчащей вывеской:

«кошачья забегаловка разбитых сердец - мурчим, ластимся, зализываем».

сакуса думает, что это для идиотов. но в округе мигают лишь застекленные дверцы ресторанов, где подают дорогостоящую гадость. и обычно там нет яблочного сока. дерзость! - добро пожаловать! - киёми вылавливает парня, стоящего спиной к прилавку, с кошачьими ушами поверх ужасно осветлённых волос. и блять. неужто. да иди ты нахрен. срань господня. - ацуму? и ему хочется лишь смеяться. не над этой ситуацией или странной встрече - блять, да подавитесь - вы видели его вообще? сакуса думает, что ничего не меняется.

***

ацуму остаётся прежним: по-кошачьи ластящимся, по-глупому шутящий и неумело флиртующий. за такое время он мог бы научиться. и пахнет ацуму всё тем же апельсиновым соком с раздражающей мякотью, и коробкой от каких-то дешевых хлопьев из массмаркета: не самими хлопьями, потому что ацуму только и делал, что вырезал динозавров детского рисунка и шарил по внутренностям, чтобы найти ту наклейку, ради которой он, впрочем, и купил эти хлопья. сакуса думает, что он навсегда останется подростком (идиотом, вернее): потому что даёт имена своим кошачьим котам, как породы собак. Бассет, Бульдог, Кокер спаниель, Американский мопс. Киёми давится всем этим, когда они мяучат у его ног, пытаясь содрать с коленки пластыри с ягодами. сакуса протягивает руку к особо ласковому мурчанию: безглазый и разбитый подошвами кот любезно тычется мокрым носом в ладонь, вырисовывая влажностью линии по уже имеющимся. киёми улыбается. и ацуму, удивительной звездной яркостью, вспыхивает: - эй, бульдог, паршивец, и так сотни сердец завоевал, оставь и мне одно! и сакуса смеётся. его болезненно истоптанное и заколоченное гвоздями сердце святым не стало. никто не верил в него, как в образ с греческой изношенной книги. но что-то внутри на этот вид ацуму в фартуке и ушах на ободке с бубенчиками начинает заливаться мурчанием и успокаивающим сопением. и он с уверенностью держит в ладонях комок своей любви. а ацуму любезно делает ему свой фирменный хлеб из барахлящего тостера с вязким черничным джемом поверх, разливая в стаканы с Сейлор Мун яблочный сок. и сакуса думает, что ничего не меняется.