Гнилые цепи

Гнилые цепи держат крепко. Гинтоки кричит так громко, что звук теряется, рассыпается, становится совершенно неслышным этому миру. Цепи лязгают, сильнее впиваясь в тело. Пожалуйста, люди, объясните ему, призраку ушедшей войны, почему он всё ещё существует. Почему не подох там, как последняя собака, почему не остался в сырой земле, рядом с могилами товарищей, где ему самое место? Он ведь столько раз был на краю… Метафорические цепи на его теле лязгают ехидно, словно насмехаясь, напоминая, что они есть и никуда его не отпустят. Широяша хотел бы очнуться, разорвать их все к чертям, но увы. Он слишком устал чтобы бороться дальше, а Гинтоки на такое не способен. Слишком слаб, ленив и беспечен. Цепи душат, не дают ни вдохнуть полной грудью, ни пошевелиться. Каждое звено этой цепи это товарищ, которого забрала у него война. Которого он, Широяша, не смог сберечь. И они хотят утащить его за собой в могилу. И не только он. Гинтоки никогда не спрашивал, но этого и не надо для того чтобы знать — Зура чувствует то же самое. Стоит только посмотреть как этот человек защищает тех, кто рядом и сразу становится понятно: его цепи держат также крепко и они также прогнили. Больно. Гинтоки смеётся сквозь боль, сжимая рукоять деревянного меча и с безумной улыбкой смотрит в стену. Кажется, он свихнулся. Но это не страшно. Хотя бы один день он может позволить себе быть сломленным безумцем. Без права на прощение. У Шинпачи сегодня выходной, а Кагура пошла выгуливать Содахару, что тоже затянется до вечера. Он совершенно один. И одинок. Снова… И снова крик в пустоту. В этот день они потеряли своего учителя и наставника. Будь у него чуть больше силы и он последовал бы за сенсеем, но этот демон слишком любит жизнь, что когда-то показал учитель. Трус! Трус. Трус… Беззвучные слезы потекли по бледному лицу, но глаза мужчины все также невидяще смотрели в стену. Картины, что он сейчас видел, происходили далеко за пределами этой комнаты. Снова и снова он прокручивал в голове то воспоминание, уже и не пытаясь найти другой выход. Скорее, просто акт морального мазохизма, свойственный ему в некоторой степени. Чёртовы цепи сжались ещё сильнее, снова о себе напоминая. Не то, чтобы о них вообще можно было забыть… Комнату огласил невесёлый смех, быстро переходящий в истеричное рыдание. Только сегодня… Один день он имеет право побыть сумасшедшим. Имеет ведь, да? В годовщину смерти того, кто был для него наставником, учителем, старшим братом и отцом. Дайте ему один день, а потом можете хоть резать, хоть вешать, хоть рвать на мельчайшие кусочки — он вытерпит все. Вокруг сгущались непонятные тени, бесформенные, едва заметные, но проворные и неотвратимые. Гинтоки все также сидел не шевелясь. На губах его играла безумная улыбка. Если они пришли чтобы забрать его в ад, он пойдет туда с гордо поднятой головой. Как и полагается демону, коим его называют. Тени кружат вокруг в ускоряющемся вихре и Гинтоки понимает что у них лица живых. Всех тех, кто успел стать ему дорог. Тут и Кагура с Содахару, и старуха Отосе и Шинпачи с Отае, Зура, чертов-Такасуги, идиот-Сакомото, шинсенгуми, ниндзя-мазохистка, Кюбей, Цукури, Хинова и ещё многие и многие. И все они обвиняли его в своей смерти. Даже те, кого он пытался защитить. Они подлетали все ближе, заглядывая ему в глаза, словно забирая этим последнее тепло из души. Гинтоки прикрыл глаза, не понимая, реальность это или уже нет. Но плевать… Второй раз он не переживет таких потерь. Тьма ласково приняла его в свои объятия, обещая покой и забвение. Широяша расслабился и… …проснулся. Он тяжело дышал после кошмара, на лбу выступила вена, а сердце находилось в башенном ритме. Но он был в своей комнате, заботливо укрытый одеялом, об истерике в зале напоминал лишь зажатый в руке меч. Гинтоки слабо улыбнулся. Это был всего лишь сон. Все живы, а Кагура даже перетащила его и укрыла. Она, больше некому. Проржавевшие цепи опали, давая дорогу новым связям. В чем-то тоже гнилым, неправильным, но точно таким же крепким. Утром Гинтоки как обычно выпьем клубничное молоко и будет читать джамп, пока Кагура смотрит свои передачи, поедая вторую или третью тарелку риса. Прошедшее накануне никто не вспомнит, не желая ворошить старые раны. Лишь Кагура будет иногда хмуро коситься на Гинтоки, но вслух высказаться не решится. Потому что у сильных людей тоже должны быть свои минуты слабости. Новые нити обвязывают его ещё крепче, но сейчас он не против.