Декольте

Ищите женщину Кто бы что ни говорил, ищите женщину Но пока себе фужер наливал Та нашла меня сама, а значит шерше ля фам pyrokinesis — шерше ля фам

Раздражение цветет и распускается фейерверком, да таким ярким и искрящимся, что кипит на щеках румянцем. Джоанна все стоит, и вся ее фигура — стройность и мягкость. Руки на бедрах и насмешливый, тягучий тон, который звучит медом, горячим вином, прикосновением к губам. Эдвард хмурится. Джоанна проходит мимо, и Эдвард впервые проклинает свой высокий рост, а вместе с ним и глубокий вырез враньего платья — проклинает так усердно, что в мыслях все вопит и нагревается. Помогает остудиться, как ни странно, ладонь Джетта и его звонкое «Такая пара рассталась, какой же ужас!.. Я перестал верить в любовь…» У Эдварда в мыслях бессвязное «Порвать бы платье… Расстались?.. Как же нервирует…» Ярмарка остается позади фейерверком и приторным медом. И почему-то надеждой, пахнущей женскими сладкими духами и шуршащее буйным хаосом волос. * На этот раз платье по цвету — засохшее на белом покрывале вино. И вновь ложбинка. Алфорд спокойно ей что-то говорит, он встревожен, он похож на идущий зимним вечером снег, а Джоанна рядом — пятна крови. Она скрещивает руки под грудью, из-за чего та заметно пышнеет. Из-за чего Эдварда несет куда-то не туда — как мыслями, так и телом. Тошнит так, что хоть прямо здесь, в коридоре падай на колени, вжимай ладонь в лицо и сдерживай позывы. Но в горле кома нет. Тошнота напоминает щекотку — хохочешь до слез, до икоты и дрожи, но это почему-то кажется веселым и приятным. Она берет его под руку, и Эдвард послушно делает вид, что не обескуражен такой вольностью — ради красивой женщины все что угодно. Слушая ее хрипловатое пение, напоминающее скрипку и звон стали, Эдвард отчаянно пытается не косить глаза на едва заметно колыхающееся, упругое и то и дело поднимающееся и опускающееся. К концу разговора у него болят и слезятся глаза. Джоанна мурчит про таверну и встречу. Эдвард кивает. Провожает ее взглядом, ощупывает всю ее фигуру напряженным взглядом, не сомневаясь в том, что именно этого она и хочет. Покачивая бедрами, скрывается за поворотом и напоследок пронзает его стрелами. Попала, как назло, не в сердце, а в самый мозг. Всю ночь Эдвард ворочается и не находит себе места. Стрелы вытащить не получилось, все кровоточит, липнет и бесит. Ощущение ожидания рвет изнутри. Кажется, что это казнь. * Масти карт теряются, сливаются в красно-черное месиво; свежая и уже запекшаяся кровь. Пальцы взмокли, по всему телу змейками молний проносится нервное ожидание. Вот-вот таверна взлетит на воздух, небеса треснут, кожа станет лиловой, и все будут делать вид, что все в порядке, так и нужно, а чего еще ожидать от вторника… Улыбка у нее — оскал. Рана, сделанная ювелиром-разбойником. Чистая, аккуратная. Клинок явно был любовно наточен и с нежностью зацелован обветренными губами. Сколько губ касалось этого оскала? Сколько мужских — розовых, бледных, тонких и полных? А женских? Алых и раскрытых, как цветки, тянущиеся к солнцу. Масти карт теряются. Эдвард не следит за ходом игры. Во время тасовки колоды сумел урвать пару хороших карт, а затем — все, дым, потерялся, заблудился. Поднимает глаза, натыкается на игривый, кошачий взгляд, режущий не хуже ножа уличного воришки. Она вся из себя — взмахи клинков. Вырезана из угля заточенным, обжигающим железом. Научилась обжигать взглядом у железа, улыбаться у клинков, вздыхать у самой томной пошлости. Эдвард сглатывает — никогда еще слюна так вязко не облепляла горло — и пугливо, как кролик, опускает глаза. И точно кролик. Часто дышит, стучит лапкой-пальцем по столу, ковыряя ногтем дерево, ушки прижимает к голове, чтобы никто за них не схватился. Опускает глаза и задыхается. Карты в его руках не оборачиваются копной червей, в зубы не вонзаются острые проволоки, тело не окатывает мерзким холодом кипятка — но Эдварду кажется, что все это обрушивается на него в один миг. Он шумно втягивает воздух. Щеки пылают. Так мерзко и влажно, что аж покалывает. Глубокое декольте тугого платья мешает любым мыслям поступать в голову да и в принципе рождаться. Все, нет мыслей, ничего нет. Эдвард видит, как тянется рукой… Пальцем касается ямки меж ключиц, ведет ниже, к ложбинке… Мягко, совсем трепетно погружается в нее пальцем, чувствует узость и жар — и шаркает по полу каблуком, кашляя, как если бы подавился. Или как если бы пытался сделать вид, что не пялился в вырез платья. Голова кружится. Король с карты усмехается ему, и Эдвард пальцем упирается в мокрый от пота висок. Эдвард завидует картам в руке Джоанны, потому что те лицезреют ее великолепие с более близкого расстояния. Эдвард завидует бокалу, края которого обхватывают эти резкие, алые губы. Стул, на котором Джоанна сидит, юбка ее платья — та ласкает ее упругие бедра, — ее буйные волосы, гладящие ключицы — все это вызывает зависть столь сильную, что та ревет в груди раскатами грома. В голову этот рокот приходит вместе с молниями. Те жалят и шипят: «Ревность». «Ревность», — шепчет король, и Эдвард швыряет его на стол. Джоанна облокачивается на стол, и Эдвард поражается ее смелости и доверию к шнуровке платья, которая вот-вот, кажется, лишит женщину достоинства. Эдвард чувствует себя кроликом, когда чужая, сухая ладонь ложится на его взмокший затылок. От прикосновения по всему телу прокатывается огненный жар, растворяясь на кончиках пальцев дрожью, в щеках — краской, а в паху — тяжестью. Эдвард чувствует себя подбитым псом, когда едва слышно скулит и тяжело сглатывает, смотрит с кричащей мольбой. Эдвард чувствует себя уличным котом, который наконец дождался от доброго человека ласки, когда смуглая ладонь берет его запястье, повелевает встать и утягивает за собой наверх, в номер, а оттуда — в покои. А уже отсюда — на постель. Эдвард нависает над ней — ему жарко, больно, ревностно и злобно, словно его заставили играть в сложную игру, правила не объяснили, а на кону — жизнь близкого человека. Понимает, что она ведет, и он вовсе не возражает против ее ладоней на своей груди и поясе — те вплавляются в кожу и давят, сливаются в одно целое. Когда только она успела развязать завязки на его вороте?.. Эдвард возражает против лишь одного, и поэтому шнуровку разрывает — разрывает и замирает. Она вся сделана из взмахов клинков, а ее грудь, теперь уже не стянутая тканью, — сделана из пуха. Открытая, взволнованная, нежная… И мягкая. Эдвард кротким кроликом плавно, медленно опускается к ней и целует, льнет волной. Касаясь губами ее кожи, радуется наступившему облегчению и эйфории. Чувствует, как в ее груди замирает вдох, и забывает дышать сам. Это длится бесконечное мгновение. По венам течет горячий мед. Поющие железом губы Джоанны выдыхают сладкий стон, и Эдвард прикрывает ресницы. Больше нет нервного ожидания. Осталось только желание и невнятный скулеж, ревность к нижнему белью и простыне, благодарные взгляды и насмешливый оскал аккуратного пореза, который на вкус — ежевика и душица. Правила Эдварду никто так и не объяснил, но Джоанна вела, и потому играть вслепую, полагаясь на свою отвратительную удачу, не пришлось. Правда, пальцы дрожали, жар кипел и бурлил, а легкая тошнота вынуждала следить за дыханием — хотя взгляды, прикосновения дрожью, тяжесть чужих рук на своих плечах или в волосах расслабляли не хуже алкоголя. От которого Эдварда все так же тошнит. Он хватается за мягкое тело, сжимает в пальцах то бедра, то ее бока, то путается в ее волосах, чувствуя отдачу — будто поющая тетива осыпается градом стрел в ответ на каждое прикосновение. Джоанна выгибается изогнутым кинжалом, растворяется в нем своим жаром и мягкостью, а Эдвард хмурится, как от боли, и смаргивает слезы. Свободная грудь на вкус как солоноватые лепестки роз, а ее улыбающиеся губы — точно дым, тянущийся от сгоревшего бутона розы.