Белорусский лес

— Ванюш — м? — Ты какой лес любишь? Какой лес он мог еще любить? Он вообще любил лес. Иван Янковский, как оказалось, любил лес. Белорусский лес. В белорусском лесу был Тихон. Тихон. — Белорусский — почти не подумал. Почти не подумал, а сказал. Конечно, белорусский. Какой же еще? Ваня чувствовал, как он сам себя подводит, как лицо теряет серьезность и медленно начинает расползаться в улыбке. Опять вспомнил. Белорусский лес. Это было когда-то во время съемок. В лес тогда приехали в какой-то раз. Трудно было считать время. Оно одновременно тянулось и куда-то неумолимо бежало. Снимались. Не получалось. Объявили перерыв. Было много неприятных мошек. Ване не нравилось. Не сказать бы, что ему вообще до этого нравился лес…Лес…нет, лес был когда снимали «Огонь». В том лесу тоже был Тихон. Тогда они познакомились. Но тогда было что-то не так. Тот лес сгорел..хоть и не по-настоящему. Тогда все было странно и неловко. И чуть-чуть грустно. Грустно, потому что ощущалось что-то. Что-то вертелось на языке, что-то зудело где-то внутри. Помутнение? Прошло как сон. Как-то пролетело. Улетело и ушло, непонятно куда ушло. Где оно теперь? Ваня смахнул с руки комара. Раздражает. Подул ветер, стало как-то неприятно холодно. Тут чьи-то огромные теплые лапищи подхватили под локоть и куда-то за талию, увлекая вглубь чащи, подальше от всех этих операторов, гримеров и прочих-прочих-прочих…. Лапищи подхватили так нежно, что сразу забылись все неприятные и едкие мысли, заполонившие голову, увлекающие в прошлое. Перестало быть холодно. Вот оно. Никуда не ушло. И всегда было тут. Большие руки уже поджигали сигарету, подкуривали Ване и вообще каким-то образом успевали делать все и сразу. Тихон согревающе приобнимал за плечо и пускал в воздух облачка дыма. Серое небо стало светлеть, впуская наконец в себя дневные краски, и уничтожая остатки неприятного настроения. Выглянуло солнышко, Тихон счастливо-искрящимися глазами заглянул Ване в лицо: — вот красотища, да? — Наверное, это он про лес. Ваня кивнул, смотря Тихону в лицо, рассматривая каждую ямочку и веселую складочку. Тихон сиял. Красотища. Ваня стал улыбаться сам. Чувствовал себя полнейшим идиотом. Как же так можно? Как он может быть такой? Вот он, рядом. Тяжелая рука приятно и легко обнимает, а сам он почти к нему прижимается. И все так просто. Так просто, что даже ничего не хочется говорить. Хочется целовать или обнимать. Утыкаться носом, дышать в шею и чувствовать его тепло. С Тихоном всегда хорошо. С Тихоном всегда просто. С Тихоном не хочется ни о чем думать. Тихона не хочется ни с кем делить. Тут, во время этих съемок, они часто могут быть только вдвоем. Тут они не дают никому нарушать их единение. Они не замечают никого, когда вдвоем. Им хорошо. Есть лес. Есть игрушечная деревня, какая-то придуманная история. Сейчас есть только лес и они вдвоем. Еще есть их трейлер. У них есть общее место. Оно больше никому не принадлежит. Это только для них. Хотя бы на время. У них есть их номер. Номера. Их этаж. Только их этаж. Только для них, на этом этаже никого больше нет. Только они. Они почти живут вместе. Ване нравилось так думать. Ваня смотрел в лицо улыбающегося Тихона, который болтал что-то простое, доброе и светлое, прямо как он сам. Мел языком что-то отвлекающее от неудачных дублей, чтобы Ваня не ухнул с головой в своего Дениса Титова. А Ваня уже не думал ни про это, ни про Топи, ни про что вообще еще. Он слушал Тихона, слышал Тихона, смотрел на Тихона, видел его, чувствовал. И любил, наверное…да, тогда он его любил. И Тихон тоже его любил. Никто этого не говорил, но они оба это знали. Знали и все. Да, там был Тихон. Там было что-то еще кроме Тихона? Кажется было…но имело ли это смысл, когда рядом был Тихон? Тихон. Да, Тихон был в белорусском лесу. Тихон любил разговаривать. Ваня любил разговаривать с ним. Ваня любил, как Тихон не следит за языком, как говорит все, что думает. Ваня любил, что он с ним честен. Тихон со всеми честен, но с ним как-то по-особенному. Интимно. С другими Тихон разговаривал так, что умудрялся обойти неудобные темы и то, что он хотел бы не рассказывать. Обойти и оставить где-то очень далеко, позади, без лишних вопросов. Ване он говорил все. Все-все. Ваня чувствовал, что Тихон ему доверяет. Ваня чувствовал, что для него у Тихона нет границ, он выкладывает абсолютно все, что приходит в его кудрявую светлую голову. Ваня любил, когда Тихон не замечал, когда начинал думать вслух и нести сущую белиберду. И как он стыдливо поджимал губы и немного неловко их облизывал. И на Ваню смотрел, исподлобья так…волновался, что лишнего сказал. А натыкался только на полный любви и тепла взгляд. Да, Ваня его любил. Сильно любил. Ваня тоже ему доверял. Ваня доверял ему с первой секунды, как увидел. Для Тихона Ваня был самостоятельной личностью. Он не был для него «внуком того самого». Тихон ничего от него не ждал. Тихон в него верил. И любил. За просто так, за то что он есть. Не нужно было быть идеальным, не нужно было строить из себя что-то, врать и притворяться. Тихон его понимал. Можно было даже не говорить ничего, он все равно бы все понял. Тихон был простой как две копейки. С ним было просто. С ним всегда было просто. Они тогда сидели в трейлере и отдыхали. Было скучно, Тихон энергично сел на Ванин диванчик. Глаза искрили так, как могли только у него: — Давай в слова сыграем — Стали играть. Лежали плечом к плечу. Близко. Интимно. Хотя ничего такого не было. Просто они друг друга касались и все вокруг куда-то испарялось. Оставались только они вдвоем. Вдруг Ваня сел. Стал смотреть. Твердо так. В глаза смотрел. Тихон рассмеялся: — Чего ты, Ванько? — снова рассмеялся. Он много смеялся. Ваня не мог не смеяться вместе с ним. Прыснул, посыпался. Тихон тепло на него взглянул: — Глаза у тебя такие, Вань, каждый раз просто..ну вот до невозможности! Вот знаешь, как.. я вот в них смотрю, просто такая бездна! Ну вот..две черных дырищи, хуй че поймешь в этих омутах, вот смотрю и тону — опять начал думать вслух и не заметил — очень красивые глаза. невозможно. — Ваня его поцеловал. Не хотелось ничего говорить. Объяснять. Это было в первый раз. В самый первый раз он его поцеловал. В трейлере в Белорусском лесу. И никто кроме них двоих об этом не знал. Никому об этом они никогда не скажут. — Нет, яя..хвойный или лиственный?.. — Ваня почувствовал себя дураком. Дима спрашивал не об этом. Дима не понимает. Не понимает ведь? Как он может это понять? Он не поймёт. Надо было подумать тогда, что ответить. А Ваня просто взял и вспомнил. Белорусский лес. Он никогда не забывал, всегда помнил. Такое нельзя забыть. Тихона он любил. Сильно любил. В голове что-то мелькало: «И сейчас я его люблю. Его нельзя не любить.» Это правда. Никогда не станет ясно, почему, когда они уехали, все рассыпалось. Как будто ничего не было. И как так все вышло? Больно и грустно. Нечестно. Ваня этого всего не хотел. Больше всего Ваня сейчас хотел бы оказаться с Тихоном где-то в глубине белорусского леса в маленьком трейлере на узком диванчике, вдали от всех, кто что-то от него хочет и ждет. Больше всего Ваня хотел бы застрять в «тогда». Но сейчас нужно было что-то ответить Диме. Поэтому он отвернулся, всматриваясь какой-то чужой и незнакомый зеленый лес.