Ты в порядке, Леон?

— Are you okay, Leon? Тихий топот сапог и нежный голос рассеяли наваждение от которого Леон не мог оправиться уже пару минут, выбираясь из строения. Схваченный огнём старый сарай за спиной трещал, освещая серые склоны с редкими сухими деревьями и травой, — по-прежнему унылыми и зловещими. Наверное, виной всему были колыхающиеся от бега светлые волосы и невинная искренность, с которой она спросила, приближаясь, рассекая недружелюбную тьму вокруг. Мысленно подсчитывая сколько ей лет (кажется, двадцать, но выглядит она юной крошкой лет шестнадцати!) и понимая, что такой непрофессиональный поступок может стоить ему карьеры, Леон подхватил её прямо на лету, выдыхая имя в губы, словно в бреду, который всё ещё мутил сознание. Эшли. Пытался спастись от надвигающегося пожара, потонуть в хрупком создании и расщепиться на молекулы, лишь бы не видеть больше этого. Красное платье другой, владелица которого совсем недавно казалась значимой, вдруг померкло в памяти, как потухший факел. Леон повстречал на своем пути очень много, чтобы сдаваться, но неожиданное, слишком ясное, чтобы ему не верить, ощущение собственной кончины, оборвало последний волосок, на котором держалась стойкость. «Один раз живем, верно?» — прозвучало в памяти дружественным советом Луиса, и Леон отважился на дерзкий и такой несвойственный ему шаг. Или виноваты были ладные белые ноги, которых он невольно касался каждый раз, подхватывая президентскую дочь на руки. Барышня, казавшаяся капризной принцессой, вдруг стала единственной отдушиной, позволяющей прорастать в сердце жажде жизни и готовности двигаться дальше. «Хорошо, что взял ракетницу!» — пронеслось мельком, но Леон крепче сжал в руках маленькое тело, чтобы выбить из памяти всё до последней крошки. Эшли должна была сопротивляться, толкаться в грудь ладошками, и Леон пристыдился бы, отшатнулся, словно ошпаренный, проклинаю минутную слабость и умоляя о прощении. Но не было бунта под руками; шерстяная кофта, повязанная на шее Эшли, только давила узлом в грудь. И эта единственная преграда не мешала поцелую, не отличавшемуся лёгкой аккуратностью, с которой должны целовать таких барышень. Отросшие конечности старосты деревни, едва не переломившие шею, ещё слишком явно чувствовались на горле. С помощью ракетницы удалось сбить его с ног — буквально! — снять с бёдер паукообразного скорпиона, который разве что не жалил, но с лёгкостью был готов свернуть голову. Дальше добить его было несложно, но закравшееся сомнение после пропущенного удара не отступало. Словно не стряхивал с себя Леон наглухо вцепившихся los ganados — этот крупнорогатый скот. Словно не падал el gigante к ногам, испуская последний вздох и поднимая ворох пыли. Привычно, всё это привычно: отсечённые головы, из которых вырастает лезвие, сшибающее на пути любого. Бензопилы, топоры, взрывчатка… Интересно, что он будет делать потом, когда они выберутся? Потом, когда его отправят в отставку, не разглашая причину лишь из-за уважения к выполненной миссии? «Боже, если ты есть, прекрати это все!» Может быть, он так бы и пробежал мимо Эшли, вернулся к воротам, открыл массивные двери с помощью сетчатки полученного глаза, если бы только она не спросила… Вынула из него душу. Переполнила последней каплей могучий колодец. Are you okay, Leon? Заставила усомниться, что всё подвластно. И — верно. Шею снова стало саднить. Обойдётся ли всё теперь, после такого оглушительного смирения? Или отставку ещё нужно заслужить, выбравшись отсюда через гору трупов? Не загонят ли в угол разъярённые жители деревни, заражённые и управляемые лордом Садлером? Точно наяву Леон видел последствия, если бы за долю секунды до трагедии, не сшибал с ног ганадо, уносившего кричащую Эшли. Если бы не всаживал разом обойму в грёбаного великана, сжимавшего её до хрустящих косточек. И если бы только безжизненное тело коснулось земли, если бы только он увидел, что Эшли мертва, то тогда не жалел бы вовсе и собственной жизни: падая на колени, с раздирающим осознанием происходящего, хватаясь за голову и исторгая свой последний выдох: «Oh no…», Леон не стал бы противиться неминуемой гибели. — Эшли… Я… — Замолчи, Леон! Её голос звонче и ярче рассек тишину, сопровождаемую только трещанием горевших досок сарая. И Леон убедился, что та, в красном — часть его, которую он не может оставить, отдалилась и растаяла словно облако. Спрятанное лицо на груди выдало насколько Эшли смутилась. А руки, которые Леон чувствовал на шее, говорили, что едва ли она расскажет папочке, как грязный агент, не имеющий чести и достоинства, покусился на её невинность. — Ты должен вытащить нас отсюда. Должен, Леон! — Эшли стукнула его по груди. Удар короткой вибрацией дошёл до самого сердца и окончательно встрепенул жизненные нити, притаившиеся в самой глубине. Руки окрепли, а прояснившийся рассудок не стал укоризненно качать головой на методы, которые привели в чувства. И отстранившись, Леон точно знал, что никакая смертельная ловушка уже не сможет остановить их. Он снова поверил, что может всё, а смирение будет стоить жизни. И он смирится, чтобы не биться больше о самое дно. Но не сегодня, а как-нибудь потом. Он схватил Эшли за ладонь и, увлекая за собой, тепло констатировал: — Все будет хорошо. — Чувствовал ли он это, но улыбка невольно тронула губы. — Вперёд!