Уроки скорби

Архонты не бессмертны, но, похоже, все об этом забывают. Венти живет с этим знанием, струящимся по его венам, переносимым кровью, в которой больше алкоголя, чем ихора. Они никогда не были бессмертными — они всегда сражались и убивали своих, получали ранения, страдали от болезней разума, тела и под конец — умирали. Некоторым из них была дана возможность выбрать свою смерть. Большинству так не повезло. Как создается Архонт? Через эмоции. Через стиснутые зубы. Через то, что никогда не убрать черную и золотую кровь из-под ногтей. Через нежелание думать о чем-то другом, через пот и слезы и желание, бесконечное желание. Венти оглядывается на войны и вознесение измученным взглядом; он старше, чем когда-либо думал быть, и думает, что желание не бесконечно. Даже боги могут устать. Венти, который любит свой народ с какой-то душераздирающей силой, никогда не придавал большого значения выбору собственной смерти. В конце концов, он все равно не успел, так что в этом не было никакого смысла. Он знает, что в конце заплатит свои долги. Венти наблюдает, как Рекс Ляпис отказывается от своей божественности, и чувствует острую боль в груди, где раньше находилось собственное Сердце Бога. Раньше судьба была чем-то, что он мог контролировать, даже если это была непрочная хватка, возможность сдвинуть в сторону одну пешку. Теперь же он течет вместе с ней, не поддаваясь ее влиянию и оставаясь невидимым. Вопрос: в чем разница между Богом и обладателем Глаза Бога? Небольшая… тончайшая грань. Конечно, больше энергии. Больше знаний. Молитва, поклонение и доступ к небесам. Вот настоящая разница: боги выживают. Венти ведет подсчет каждого человека, которому он когда-либо даровал Глаз Бога: они падали в ночи, спускались в дымке семян одуванчика, освещенные и сияющие слишком ярко. (не бойтесь, и все же… они должны быть, Глаза Бога — это то, чего следует бояться…) Он любит их… любит их так, как любит свой народ, даже если это не его народ, и у каждого из них есть свое место в его сердце. Он чувствует смерть каждого. Есть момент, который поднимается, как желчь в горле, когда свет Глаза Бога гаснет, и сила возвращается в Сердце Бога. Это ветер, несущийся не в ту сторону, это затрудненное дыхание, когда не хватает воздуха, это боль и трагедия, каждый раз. Если бы он мог быть на их стороне, он бы делал это каждый раз, но он не вездесущ, — едва ли всеведущ и никогда не имеет никакого значения, поскольку они истекают кровью в одиночестве. Хуже, когда он может быть там. Он до сих пор пытается. Каждый умирает в одиночестве, потому что так устроен мир, но есть утешение в том, что рука рядом и кто-то говорит тебе… ты хорошо справился, ты был совершенен, мой воин, иди, будь спокоен, ты принес честь… Все, что нужно услышать. Есть потери среди обладателей Глаз Бога. Не на каждом, не каждый раз, но… Они умирают в крови, они умирают молодыми, и они умирают в одиночестве. Есть что-то о пламени с обоих концов, и горении вдвое ярче и вдвое дольше, и других банальностях, которые красиво звучат в песнях, но Венти не помнит их, в своих бокалах. Он не будет петь сегодня вечером, он оплакивает друга. Можно ли отказать ему в этом? (Нужно кое-что сказать об агонии дарения подарка, который в конечном итоге причинит боль тем, кого ты любишь больше всего. Им это нужно… причина, по которой они могут делать то, что они делают, совершать эти подвиги и жить дальше, чем могут другие, — этот Глаз Бога… Но то, как они были благодарны за то, что может их убить, делает даже самое сладкое вино вкусным, как пепел во рту Венти.) Смертное состояние — это не то, о чем Архонты много думали — зачем им это, когда они славны и могущественны и могут изменять судьбы, какими бы незначительными они ни были? Смертельное состояние — это не то, о чем можно говорить поэтически, когда идет война, когда каждый день идет битва за малейшую точку опоры. Теперь сражений нет. Венти играет на лире и пьет вино и посылает сны. Его сердце болит. На самом деле оно никогда не переставало болеть, но все равно болит. Вот секрет от Архонта: Архонты могут умирать. Архонты — это просто авангард Селестии — есть причина, по которой они там не живут. Взбодрись, выпей. Вино из одуванчиков отличное. Ветер меняется, и меняется, и в Мондштадте никогда не прекращается ветер. Венти задается вопросом, что он мог бы услышать без вечного шума в ушах, если бы просто упал замертво, как только все стихло. Он напевает под слабые ноты, которые слышит в порывах ветра, полууслышанных словах и гамме самых высоких чистых тонов. Раньше он мог слышать весь Мондштадт на ветру… он не пытался с тех пор, как потерял свое Сердце Бога, слишком напуганный, чтобы узнать, потерял ли он и это. Венти путешествует к Каменным вратам, двигаясь по ветру, играя в классики между точками телепорта по ветру от пункта к пункту. Приятно видеть, как старые вещи снова работают, подсвеченные голубым светом златоглазого путешественника. Венти знает, кто такой Итэр. Как мог не знать? Но каждый должен научиться жить на своих собственных условиях, понять, как справляться с миром, или мирами, или вселенными. Даже принцы небес. Венти все равно присматривает за ним. Венти проскакивает через разрушающиеся арки, останавливается на скалах. Внизу высокая фигура, широкоплечая, с волосами цвета сочной земли. Когда Венти приземляется, легко ступая на ноги, рядом с Мораксом, на границе двух земель, у него в груди возникает пронзительная боль. Моракс поднимает бутылку вина. Как и Венти. Даже у богов есть свои привычки. Моракс до сих пор называет его «Барбатос», длинное «о» опускается низко и плавно, с легким акцентом Ли Юэ. Венти спрашивает, должен ли он называть его Чжун Ли. — Нет, — говорит Моракс. — Я думаю, что есть некоторые вещи, которые мы можем сохранить живыми, в памяти, если не в правде. Два старика сидят у воды, без обуви и с закатанными штанами… Венти должен совершить быстрое чудо, чтобы ему не пришлось раздеваться догола, чтобы поставить ноги на песок, и Моракс фыркает на него. Вот еще один вопрос: могут ли боги напиваться? Ответ: да, если они хотят приложить усилия. Ни один из них сейчас не прилагает особых усилий. Достаточно иметь знакомый вкус на языке, тепло солнца на обнаженном лице, друга рядом с тобой. — Моракс, — говорит Венти, откидывая голову назад. — Мы слишком стары для этого? — Ты никогда не казался мне старым, — возражает Моракс. — Это может быть оскорблением, — легкомысленно отвечает Венти. — Это не было задумано как единое целое, — произносит Моракс. — Груз лет, казалось, никогда не давил на тебя так сильно, как на остальных из нас. Мы, говорит он, как будто он и Венти — не единственные, кто остался от первоначальной Семерки. Венти может быть беспечным. Можно пропустить это и согласиться, и сказать: «ветер не имеет отношения к таким вещам, как возраст и время. Вместо этого он говорит: — Теперь это давит на меня, старый друг. — Да, — соглашается Моракс — жестокий, тупоголовый Архонт, Бог войны и контрактов и несгибаемый рок, самый старый друг Венти. — Это не так уж и плохо, Барбатос. Солнце вышло. Песок под ногами Венти прохладный, вода глубоко под поверхностью. Такое ощущение, что сейчас середина ночи, Венти едва видит свою руку перед лицом, тысячи мерцающих свечей недостаточно, чтобы осветить мир. — Как? — спрашивает Венти мягко. — Это не бремя, которое ты не можешь нести, — говорит Моракс. Глина крошится под ногами. — Ты лучше, чем кто-либо из нас, знал, как мыслить смертным. Венти прислоняется к плечу Моракса, внезапно обессилев. — И я было подумал, что это счастливая встреча, — произносит он. — Разве это не так? — тихо спрашивает Моракс. — Я рад тебя видеть. — И я тебя, — вторит Венти. Он дергает Моракса за руку, как ребенка, снимает с большого пальца кольцо и надевает то на свой тонкий палец для сохранности, снимает перчатку, палец за пальцем. Под тканью золото горячее и ярко сверкает. Венти переплетает их пальцы, ощущает давление земли на свои полые кости. — И все же, — говорит Моракс. — И все же, — соглашается Венти. Тихо. Солнечный свет на воде, мягкий ветерок, обвевающий их, теплый камень под прохладным песком. — Научиться быть смертным, — размышляет Моракс. — Это не такое уж проклятие. Венти выдыхает струю воздуха, мягко касаясь линии плеча Моракса. — Я должен надеяться, что нет. В конце концов, их так много. — Ты видел путешественника в последнее время? — спрашивает Моракс. — Да, — кивает Венти. — Он скоро покинет наши земли. — Маленький принц, — тянет Моракс, тихо и задумчиво. — Неудивительно, что мы теряем свою силу, когда спускается кто-то вроде него. — Как и другой, — тихо говорит Венти. — Да, — соглашается Моракс. — Боюсь, на твои хрупкие плечи придется взвалить еще больше. Венти смеется над этим, сжимает его руку. — Еще не настолько хрупок. — Нашим свечам гореть еще долго, — говорит Моракс. — И есть еще фитиль. — Загадки, — фыркает Венти. — Звучит так, будто это больше под моей сферой влияния. Моракс улыбается. — Никаких загадок, — говорит он. — Просто старик, размышляющий вслух. — Ты до сих пор слышишь их молитвы? Моракс закрывает глаза, поднимает лицо к солнцу. Его ресницы длинные и темные на фоне тонкой кожи под глазами. — Да, — кивает он. — Каждую. — И… — и их смерти, вот что хочет спросить Венти. Чувствует ли он их до сих пор, как чувствует Венти? — Да, — мрачно соглашается Моракс. — И это тоже. Что-то похожее на облегчение разливается в груди Венти, что-то похожее на единый груз, спадающий с изгиба его позвоночника. Он все равно будет знать. Он не останется невежественным до конца своей жизни. Это одновременно и проклятие, и благословение, как и сами Глаза Бога. — Итак, — начинает Венти. — Когда ты в последний раз был в Мондштадте? Моракс не часто покидал Ли Юэ, и действительно, прошло уже много лет. На лице Моракса что-то ломается, как будто камень откололся, когда он снова проходит через врата Мондштадта. Его поступь на булыжниках легче, чем раньше, и он идет, заложив руки за спину. Венти идет рядом с ним, тихо напевая в перерывах между обрывками их разговора, пока Моракс выглядит довольным. Они стоят на площади, и Венти улыбается нелепой статуе, которая стоит там. Моракс поднимает бровь. — И это? — произносит он, и Венти смеется. — Я слышал, что ты привел в город джентльмена из Ли Юэ, — слышится голос, и Венти оборачивается, чтобы увидеть Джинн позади них. Она улыбается им, и Моракс склоняет голову немного ниже, чем обычно. Глаз Бога на бедре Джинн ярко поблескивает в лучах солнца. — Конечно, — кивает Венти. — Чжун Ли — мой самый старый друг, Чжун Ли — это действующий магистр Ордо Фавониус, Джинн Гуннхильд. Джинн протягивает руку, издает удивленный смешок, когда Чжун Ли щелкает каблуками и кланяется. Венти прикрывает улыбку рукой. Джинн, вероятно, не узнала этот жест, но если бы Эола была здесь, она бы узнала — старая мондштадтская аристократия превратила приветствия в искусство. — Я уверена, это так, — говорит она. — Ах, то есть, сколько лет твоему самому старому другу? Венти улыбается ей. Джин такая умная. — Именно столько, как ты и думаешь, — кивает он, и Джинн бледнеет под несколькими едва заметными веснушками, усеивающими ее нос. — Хорошо, — говорит она голосом на октаву выше. — Спасибо, мо… Венти. Она делает набросок поклона Чжун Ли и спешит прочь, сгорбив плечи. По мнению Венти, Джинн не в первый раз сослужила бы хорошую службу с Гео Глазом Бога. Устойчивая, услужливая и верная. — Одна из твоих, — говорит Чжун Ли, в его тоне слышится одобрение и печаль. Венти знает, что у Чжун Ли есть свои пользователи в Мондштадте, и он хорошо знает, что Чжун Ли знает цену Глаза бога. Они оба такие, и все же они раздают их своим самым обожаемым, самым дорогим, своим святым, мученикам, кровавым и сияющим. — Твои люди знают, кто ты? — спрашивает Чжун Ли, когда Венти снова привел его на окраину города, к стенам. — Нет, — отвечает Венти. — Всего несколько человек. Трудно сохранить божественность — бывшую божественность, я полагаю — в секрете, когда твое сердце Бога украдено средь бела дня, — трудно скрыть горечь в его голосе. Он справляется. Моракс молчит, смотрит на кровоточащее розовым небо, отражающееся в озерах и покатых зеленых холмах Мондштадта. Венти знает, что он помнит, как Венти снес горы, создал мягкое место для своего народа. — И все же, — говорит Венти. — У этого действительно есть некоторые преимущества. Он поднимается в воздух, твердый ветер под его ногами, и протягивает Мораксу руку. Моракс, не колеблясь, принимает ее. Это с вихрем летнего ветра — самого теплого, самого нежного под конролем Венти — и он не жалеет мыслей и молитв ни к Архонту, ни к Богам, просто… при мысли о его четырех ветрах — они оба отправляются на Утес Звездолова. Принятие — это последняя стадия горя. Венти потребовалось больше времени, чтобы добраться туда, но вот, они оба сидят на краю света в свободной земле, которую построил Венти. Пусть остальное идет. Подними бокал вина. Он сидит, золотой и вязкий, с бокалами, которые Чжун Ли достает из земли нежными руками. — Ваше здоровье, — говорит Венти, стуча двумя бокалами друг о друга. Он еще не пьет, откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на толстый ковер сияющих звезд. Он знает, что Селестия сидит там, среди них. Теперь эти врата для него закрыты. Он не считает это такой уж трагедией, когда Моракс закрывает глаза и вдыхает соленый воздух рядом с ним. — О чем ты думаешь? — голос Моракса проникает в его уши, мягкий, как шепот ветра, который не вызывал Венти. — Селестия, — честно отвечает Венти. — Не допущенный к небесным вратам. Звезды. Ты. — Я надеюсь, ты не считаешь меня эгоистом, потому что последнее мне нравится больше всего, — говорит Моракс. — У тебя было шесть тысяч лет, чтобы заслужить это, — говорит Венти. Он все еще смотрит в небо, когда рука Моракса накрывает его руку. Это все равно что быть покрытым пропитанной солнцем землей, быть похороненным заживо наилучшим образом. — И это? — тихо спрашивает Моракс. — Заслужил ли я? Моракс, Рекс Ляпис, Чжун Ли — человек, который сидит рядом с ним, уже не тот, кем он был когда-то. Во-первых, он человек, а не бог. Грани сгладились, память и сила исчезли. Он может быть лучше, вот так. — Нет никакого «заслужил», — говорит Венти небу. — Ты что, не слушаешь ни одной из баллад, которые я пою? Это просто есть. Его рука поднимается, и Венти смотрит, чтобы увидеть, как Моракс прижимается губами к тыльной стороне его ладони. Его рот ощущается как клеймо. — Барбатос, — говорит он, и в его устах это звучит как «любимый». — Мой старый друг. Мой самый дорогой, — он пробует это на кончике языка, позволяя вкусу действовать как предшественнику вина, которое находится в бокале. Любовь. Венти произносит: — Мы теперь смертны… вроде как. Было бы упущением с нашей стороны не попытаться. — Катастрофа, — говорит Моракс, и улыбка, подобная тектоническим плитам, движется по его лицу. Венти наклоняется, целует эту улыбку, мягкую и целомудренную, и только один раз. — Еще одно слово для жизни, — он откидывается назад. Когда он снова смотрит на звезды, Венти думает о снах, которые все еще отправляет, о последних остатках еще не утраченной божественной силы. Может быть, он никогда не потеряет это — может быть, даже когда Анемо Глаза Бога погаснут одно за другим, даже когда у него болит в груди от желания даровать то, что он больше не может, он все еще может посылать им сны. Все еще приходить к ним на мягких ногах бриза и шептать о ветре, о путешествиях, о свободе. Венти — это… Венти устал. В этом нет ничего нового. Но есть кое-что еще, помимо боли, истощения и того, как он даже сейчас мысленно видит кровавый конец Джинн Гуннхильдр, возлюбленной Анемо Архонта. Может быть, теперь, когда он уже не Архонт, хотя его по-прежнему очень любят, все будет по-другому. Может быть, это изменится, как всегда создается ветер, на что-то новое. Может быть, судьба позволит ему сохранить их — последних из его избранных — в безопасности, счастливыми и долгоживущими. В нем есть что-то еще, что-то старое и почти незнакомое — желание, которое есть и раскрывается, необходимость разобраться в этом. Необходимость видеть своих пользователей до конца их пути, как он всегда, всегда делал. Нужно посмотреть, как долго он и Моракс продержатся вот так, с переплетенными руками. Нужно посмотреть, куда еще их может занести ветер. Вот вопрос: когда бог перестает быть богом, кем он становится? Венти думает, что это было бы интересно узнать. — Это тоже есть в твоих балладах? — спрашивает Моракс, его большой палец поглаживает тонкие косточки на тыльной стороне ладони Венти. — Нет, — отвечает Венти, поднося бокал с вином ко рту. Смотрит на Селестию. Думает о судьбе, звездах, крови и конце пути и думает, что, возможно, все это стоило того, ради этого. За песни, и музыку, и ветер, и руку в его собственной. — Но, может быть, так и должно быть.