Рон не виноват

Рон не виноват, что его семья бедна. Рон не виноват, что черты его лица складываются нелепо: тонкий большой рот, широкий нос, глупые веснушки. Рон не виноват, что он родился шестым. Он – шестая попытка его матери родить дочку. Рон не виноват, что он не красивый, как Билл. Не смелый, как Чарли, не умный, как Перси, не талантливый, как Фред и Джордж. И да, он не девочка, как Джин. Он – никакой. Лишний. Просто Рон Уизли. Несущий на себе печать предателей крови, хоть он в этом и не виноват. Бедный, некрасивый и нелепый, со своими большими руками, которые торчат из обтрёпанных рукавов мантии, давно уже ему тесной и туго натягивающейся на широких плечах. И Рон не виноват, что в отношении него обстоятельства привычно складываются столь неудачным образом. Рон не виноват, что в его шестнадцать он быстро растёт. Ему всё время хочется есть и трахаться. Спасибо, что в еде ему не отказывают ни дома, ни в школе. Хотя Гермиона на его неуёмный аппетит смотрит с укоризной, а Малфой – с презрением. Только Гарри всё равно. Рона это задевает. Любое безразличие друга в отношении себя всегда задевает. Но Рон в этом не виноват. Рон не виноват, в том, что у него такой аппетит. Уже сейчас он обещает стать выше Билла и шире в плечах, чем Чарли. Он будет самым высоким из братьев Уизли и самым мощным, только от этого нет никакого толку. Но Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что он настолько переживает, что плохо ловит мяч. Форма сидит на нём дурно, как почти вся одежда, потому что вся она с чужого плеча. Метла тоже старая. Сука! У него всё старое! Только он новый. Но он в этом не виноват. Рон не виноват, что его единственное домашнее животное оказалось анимагом. Мужиком. Предателем. Он спал в постели с мужиком! Каждый раз вспоминая это, Рона тянет блевать и он бледнеет. Гарри и Гермиона тревожно спрашивают, как он и что с ним? С ним то, что он не виноват, но тем не менее это происходит именно с ним! Рон не виноват в уничижительных мыслях. Он дырка. Даже красавчик Малфой это заметил. Просто пространство между линией, собранной в круг. Ноль. Пустота. Ничтожество. Но Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что он любит. Любит не просто какого-нибудь Колина Криви или Милисенту Булстроуд, критический уровень которых занижен невысокой самооценкой. Нет! Его умудрило вляпаться в лучшего друга. В звезду! В самого популярного парня школы и вообще магического мира Британии. Он влюбился, грёбаный идиот, в Гарри Поттера! Солнечного мальчика-героя. Парня, который улыбается так, будто весь мир ждёт его улыбки. От Гарри пахнет зелёными яблоками, летним лугом и счастьем. У Гарри зелёные глаза, смуглая гладкая кожа, тело ловца – гибкое, соблазнительное. У Рона всё время стоит, но он в этом не виноват. Рон не виноват, что закрывая балдахин и накладывая трясущейся рукой Заглушающие чары, он видит Гарри перед собой. Он дрочит. Безостановочно дрочит. Видя то чёрный локон над аккуратным ухом, то уголок ярких губ: нижняя пухлая, верхняя рельефная, то тёмные кружки сосков, которые он рассмотрел в квиддичной раздевалке, пока Гарри вытирал голову полотенцем. На воспоминании крепкого члена в окружении чёрных завитков, он кончает, со стоном и именем друга на губах. И он не виноват, что срывающееся с уст имя принадлежит человеку, который вряд ли посмотрит на него иначе, чем на друга. Рон не виноват, что его кожа бледная, соски розовые, как у девчонки, а в паху волосы тоже рыжие. Он смотрит на себя в зеркало, удивляясь дурацким длинным рукам и ногам, нелепым и некрасивым, с широкими ладонями и большими ступнями. Разворачиваясь, понимает, что веснушки есть даже на заднице. Это мерзко, но Рон в этом не виноват. Хорошо, хоть прыщи прошли. Рон не виноват, что их общая подруга влюбилась в него. Гермиона никогда не была глупой, даже наоборот, но она склонна к одержимости. И почему она полюбила его – не знает. Хотя думает, что Гермиона решила, что «спасёт» Рона от незавидной участи полного ноля, став перед ним единицей, делая из их союза нечто жизнеспособное, цельное. Рону это не нужно. Рона это тяготит. Но он в этом не виноват. Рон не виноват, что Гарри влюблён в Гермиону. Он видит, как друг залипает на её профиле. Потому что он сам залипает на профиле Гарри. Видит, как Гарри старается учиться, хотя год тяжёлый, Дамблдор всё время забирает Гарри на индивидуальные уроки и Гарри приходит с них расстроенным, даже убитым. Рону очень жаль Гарри. Он знает, какая на нём ответственность. А ещё он знает, как тяжело любить безответно. Но Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что их трио стало классическим любовным треугольником, но чувствует себя лишним углом. Не будь его, Гермиона бы точно ответила на чувства друга. Но иногда он думает, что не будь Гермионы, то и Гарри понял бы, что его чувства выше дружбы. И в этих мыслях Рон не виноват. Они эгоистичные, но такие сладкие. Рон не виноват, что однажды, когда Гарри приходит с вечеринки у Слизнорта, он ощутимо пьян, расслаблен и улыбчив. И Рон срывается, целует. Так, как всегда хотел, как представлял. Глубоко, жадно, собственнически, втискивая гибкое тело в камень стен, фиксируя отталкивающие его руки своей большой ладонью. Рон стонет, трётся вставшим членом о живот, толкает бёдрами. Лишь поняв, что ему не отвечают, отлепляется от застывшего друга и смотрит ему в глаза. Там приговор. Приговор не только его чувствам, но и их дружбе. Это конец всему, но Рон не виноват. Нельзя было это скрывать бесконечно. Рон не виноват, когда Гермиона, заплаканная и бледная, даёт ему пощёчину при всём факультете. «Как ты мог!», кричит она. Но ведь они не встречаются. И Рон не виноват, что первым из троих решился обозначить свой выбор. Рон не виноват, когда его друзья сидят по-отдельности. Гермиона одна, как всегда. Гарри с Невиллом. У Невилла ошарашенный и сочувствующий вид. Он сочувствует и Гарри, который разом потерял своих друзей и Рону, мир которого никогда не был поражён такой болезнью, как гомофобия. Но Рон не виноват, что Гарри из другого мира. Где чужим людям есть дело до того, с кем и как ты спишь. Рон не виноват, что следит за Гарри. Он боится, что друг сделает с собой что-нибудь. Следить за Гарри смешно, ведь у него есть карта Мародёров, но он не может этого не делать. Гарри злится на него, вытаскивает из тёмных ниш и из-за гобеленов, ругается на парселтанге, запрещает себя преследовать. Но Рон не виноват, что ему не всё равно. Он не виноват, что любит. Любит до потери самого себя, до потери достоинства, чести, здравого смысла. Рон не виноват, что именно он оказывается тем, кто видит, как Гарри застывает от ужаса над раненным Малфоем. Как шарит по порезанной груди руками, просит прощения. Рон хочет добить Хорька ударом кулака по голове, оторвать от него Гарри, смыть с него хорёчью кровь. Он хотел бы забрать стыд и боль Гарри себе, но Гарри это не нужно. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что единственным, кто стоит сейчас за спиной застывшего в молчании на башне Астрономии Гарри является именно он – нелепый и неловкий Рон Уизли. Ненужный никому из тех, кто ему самому нужен. Собственно на текущий момент список невелик. Там лишь одно имя вырезано прямо на сердечной мышце кровавым пером: Гарри Поттер. Но именно он Гарри совсем не нужен. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что обнаруживший его Гарри вначале долго кричит на него. Потом бьёт. А потом вжимается вспотевшим лбом в его обтрёпанный, растянутый свитер, который пахнет мамиными пирогами. Гарри дрожит в его руках, сухо всхлипывает и говорит, говорит. На парселтанге. Рон совсем его не понимает, ни одного слова. И он в этом не виноват. Рон не виноват, что в какой-то момент Гарри, сломленный и разбитый, сдаётся. Рон молча и терпеливо ждёт, ходит, следит, смотрит. И однажды Гарри запрокидывает застывшее и обескровленное лицо вверх, и позволяет себя поцеловать. Гарри устал быть один. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что руки у него трясутся и он не может нормально расстегнуть ни одной пуговицы. Гарри хмыкает горько и обречённо, и помогает ему раздеться и раздеть себя. В ванной старост влажно, гулко и душно. А может это внутри Рона так. Он слышит лишь неровный, рваный ритм своего сердца, запах Гарри, одуряющий, сводящий с ума, и кончает лишь от одного прикосновения тёплых ладоней к низу живота. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что Гарри больно. Он слишком большой, а Гарри выбрал позицию снизу. Уизли скрежещет зубами, замирает, двигается по миллиметру, ругает себя за то, что отрастил такую елду. Рон пытается остановиться, не делать этого. Он лучше отсосёт или подрочит, но Гарри хочет, чтобы он продолжал. И Рон не виноват в том, что Гарри порывисто дёргается навстречу, уперевшись ему пятками в зад, и стонет от боли, когда член преодолевает плотное, девственное кольцо мышц. Рон не виноват, что он опять кончает раньше Гарри. Гарри внутри узкий, жаркий, шелковистый. Он с яростью насаживается на член Рона, сжимает его мышцами, стонет так сладко, так томно. И Рон кончает прямо в эту пылающую сосущую глубину. И когда Гарри издаёт разочарованный стон, Рон не виноват. Рон не виноват, что опыта в минете у него нет. Гарри его первый партнёр и единственный. И когда он опускает свой жадный рот на крепкий, прекрасный член Гарри, то цепляет неловко зубами возбуждённую плоть. Гарри шипит, пытается его оттолкнуть, но Рон не может выпустить изо рта член. ТАМ Гарри пахнет собой особенно и Рон жадно вылизывает его, сосёт, целует, нежит. И Рон не виноват, что когда Гарри кончает ему в рот, то кричит одновременно от боли и наслаждения, потому что зажав его голову бёдрами, вновь заставляет зацепить обострённо чувствительную головку зубами. Рон не виноват, что Гарри больно ходить после соития. Он идёт к мадам Помфри и, удушливо краснея, просит мазь. Та пытает, какая именно мазь ему нужна и когда он объясняет, медведьма хмыкает понятливо. «Скажите вашему партнёру, что надо нанести мазь не только снаружи ануса, но и изнутри». Рон кивает, сбегает из Больничного крыла, пылая лицом. С таким же лицом он передаёт мазь Гарри и он не виноват, что друг смущается, прячет от него глаза, явно жалея о своём поступке. Рон не виноват, что Гарри его не любит. Гарри сидит рядом, но с тоской смотрит на Гермиону, что старательно пишет конспект на истории Магии. Рон очень хочет, чтобы Гарри посмотрел на него хотя бы раз с такой нежностью и надеждой. Но Гарри не смотрит, и Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что минеты получаются всё лучше, а вот проникновение до сих пор болезненно. Он предлагает Гарри поменяться местами, но друг смотрит странно. Такое впечатление, что он использует боль от секса как наказание самого себя. Рон чувствует себя виноватым, хотя он не виноват. Разве виноват хлыст, что именно им рвут тонкую кожу? Рон не виноват, что когда Пожиратели нападают на школу, Гермиона оказывается в первых рядах защитников. И Беллатриса Лестрендж с безумным хохотом кричит «Я убила грязнокровку!», наступая на поверженное тело ногой в остроносом ботике. Рон в этот момент прикрывает спину Гарри и выбора у него не было. Гарри всегда будет его выбором. Всегда и везде. Но Гарри винит его в смерти Гермионы, хотя Рон и не виноват. Беллатрису Лестрейндж не достать, а Рон вот, всё время рядом. Рон не виноват, что Гарри вновь стоит на Астрономической башне и смотрит в пустоту. Он стоит сзади, прижимаясь к спине, худой, с трогательными крылышками лопаток. Он хотел бы покрывать эту спину поцелуями, касаться кончиком языка каждого выступающего позвонка, особенно седьмого, выпуклого, но Гарри этого не хочет. Гарри больно морально, и он хочет боли физической, а не нежности, и Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что Гарри вновь отправляют к Дурслям. Хотя ему претит сама мысль о том, чтобы оставить Гарри с этим его пугающим остановившимся взглядом потухших зелёных глаз. Но Дамблдор неумолим и непреклонен. Вздорный старик! Жестокий, рассчётливый, бесчувственный! Рон не понимает, как раньше не замечал этого. Он просит, унижается, уговаривает, но приговор Дамблдора таков: до семнадцати Гарри останется в доме Дурслей и точка. Рону страшно, маятно, одиноко. Но он в этом не виноват. Рон не виноват, что он пишет Гарри письма. Много писем. Они глупые. «Как ты, Гарри?», «Ответь мне, Гарри», «Я переживаю за тебя, Гарри». Они не только глупые, но и наивные, и все пронизаны никому не нужной любовью. Гарри не отвечает. Рон сходит с ума. И он в этом не виноват. Рон не виноват, что операция «Семь Поттеров» проходит неудачно. Погиб Грозный Глаз, Джордж лишился уха, а ещё умерла Хедвиг, сова Гарри. Гарри впервые не молчит, а плачет. Хедвиг была для Гарри символом детства, волшебства, первым настоящим подарком. И хотя Рон чувствует себя в этом виновным, он не виноват. Рон не виноват, что мама селит Гарри в его комнату. Но надежда, огромная как солнце, распирает его. И да, ночью Гарри отдаётся ему. Отдаётся как никогда раньше – полностью и до конца. Но, кончив, он слышит, как трясётся под ним тело друга от рыданий. Рон спрашивает, не сделал ли он больно. «Мне больно внутри, а не снаружи, Рон» и Рон понимает что имел Гарри в виду. Не проникновение, но тот душевный надрыв, что всю жизнь сопровождает его друга. Делая его таким трогательным, таким глубоким, таким надломленным и таким привлекательным. И Рон опять в этом не виноват. Рон не виноват, что прямо во время свадьбы Билла и Флёр, когда они слегка выпили и забыли о внешнем мире, на Министерство происходит нападение. Он подхватывает ощетинившегося палочкой друга, и не давая ему сражаться в заведомо проигрышном бою, утаскивает в аппарацию. Гриммо откроется единственному владельцу, надеется Рон, и так и выходит. Ввалившись в прихожую, пыльную, пахнущую тленом и сыростью, он прижимает борющегося Гарри к полу, целует в затылок, успокаивает. «Гарри, пусть взрослые решают это. Ты всего лишь подросток. Ты не виноват в этой войне. Ты должен жить Гарри, должен! Позволь себе это. Хотя бы ради меня». Гарри затихает, Рон поднимает его и, под ворчание и проклятия древнего домовика, тащит в их старую комнату. В которой Уизли впервые отчётливо понял, что друг для него давно уже не просто друг. И когда он отмывает съёжившегося Гарри в гулкой чаше ванной, он содрогается от нежности и невыносимой любви, которая больше него и уже не помещается даже в этом нелепом, неловком большом теле. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что Дамблдор повесил на Гарри поиск крестражей. Когда друг рассказывает о том, чем занимался последний год и какова его миссия, Рон задыхается от несправедливости. Гарри всего лишь подросток! Ему всего лишь семнадцать! Почему он должен спасать мир, который для него ничего не сделал?! «Сбежим!» говорит Рон, для которого Гарри и есть весь мир, но друг смотрит на него с изумлением. И Рон не виноват, что пытается защитить своё. Не виноват. Рон не виноват, что Гарри грёбаный герой. От попыток вычислить крестражи пухнет голова. От однообразной еды, приготовленной собственноручно, болит живот. Но Гарри разрешает любить себя, и Рону ничего больше не нужно. Дом на Гриммо, мрачный, скрипучий, неприветливый, становится их гнездом. Лучшим местом для Рона. Потому что тут Гарри принадлежит только ему. И пусть это лишь ощущение, а не истина, Рон не виноват, что так охотно верит в него. Рон не виноват, что крестражи непонятно где. Никто из них не знает ни точного количества, ни их вида. «Почему Дамблдор не ищет их, Гарри?» задаёт Рон самый логичный вопрос, но Гарри морщится, прячет глаза и ему этот вопрос неприятен или болезнен. Как бы неприятен он не был, Рон ещё не раз поднимет этот вопрос, становясь невольным палачом для Гарри. Но Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что просыпается от того, что Гарри плачет. Он не пытает его, почему. Слишком много причин, слишком много боли. Рон просто прижимает Гарри к себе, делясь единственным, чем может поделиться – собой. Любовью, теплом своего нелепого тела, рыжиной своих волос, сбивчивым шёпотом в вихрастую макушку. Он нежит Гарри, ласкает, раскрывает, заставляет забыться, отдаться, не думать. А на пике шепчет ему "люблю!" Впервые озвучивая и так известное им обоим. Гарри замирает и Рон не виноват, что не понимает, от отвращения или радости. Рон не виноват, что от безысходности разговаривает со старым сумасшедшим домовиком. И непонятным образом их разговор выворачивает на «хозяина Регулуса Блэка», который дал верному Кричеру задание уничтожить медальон. Гарри, которому Рон рассказывает это, чтобы отвлечь от гнетущей тишины, вдруг бледнеет так, что Рону кажется, будто его стёрли. Гарри на ломких ногах бежит в каморку к домовику и итогом криков, требований, угроз и уговоров оказывается крестраж в их руках. Один из многих. Сколько их ещё и где они, Рон не знает, и он в этом не виноват. Рон не виноват, что крестраж сводит их с ума. Каждого по своему. Гарри просто плохо. Он подавлен, молчалив. Рона же мучает ревность. Он с болезненным любопытством расспрашивает Гарри, было ли у него что-то с Чжоу, Джинни, Гермионой. «Могу задать тебе тот же вопрос», говорит Гарри и замолкает на целый день. А ночью отталкивает Рона. И Рон в этом не виноват. Любовь не обязана быть взаимной. Рон не виноват, что время идёт, но они в своих поисках и теориях застопорились, зависли как мухи в янтаре. И с одной стороны Рон рад, так как Гарри принадлежит только ему. С другой стороны он чувствует, что несмотря на то, что Гарри телом отдаётся ему каждую ночь, душой, мыслями он всё дальше и дальше. Гарри гаснет, как огонёк свечи, фитиль которой угрожающе близко в расплавленной луже воска, потому что выгорел почти до конца. Рону страшно, но он ничего не может сделать сверх того, что уже делает, и он в этом не виноват. Рон не виноват, что первый визит Дамблдора к ним на Гриммо заканчивается ужасным скандалом. Гарри кричит, громит мебель в гостиной, бросает старику медальон в лицо. А потом, изгнав Дамблдора, сам впервые бросается на Рона. Их секс злой, жёсткий, болезненно яркий. Гарри насаживается на член Рона со стоном, с закушенной губой, с мукой на лице. И Рон не виноват, что у него стоит даже на такого Гарри Поттера. Рон не виноват, что Гарри, неожиданно наладивший диалог с Кричером, теперь всё время просиживает в библиотеке. Он бледный, худой, разрушенный, злой. Рон переживает за него. Рон вспоминает, что Гарри любит пирог с патокой и таскается за Кричером до тех пор, пока тот не соглашается приготовить этот пирог. А ещё пирог с почками. И вообще не начинает готовить. Кричер закупал продукты всё время их нахождения на Гриммо, но до этого готовил Гарри: яичницу, тосты, сандвичи. Рон хотел бы тоже готовить, но он не умеет. Мать никогда никого не допускала до кухни, а попытки готовить по кулинарным книгам приводят либо к отравлению, либо к порче продуктов, и Рон в этом не виноват. Рон не виноват, когда Гарри находит некий ритуал в библиотеке. Что-то тёмное, как и всё в доме Блэков. Рон боится спрашивать, боится услышать правду. Не знает как подступиться. Но Гарри проявляет инициативу сам. Он становится перед Роном на колени. Впервые. Рон настолько ошарашен, настолько уничтожен красотой этого зрелища, что ради того, чтобы увидеть этот яркий, соблазнительный рот вокруг своего члена, даёт согласие на помощь в очень тёмном ритуале. Рон кончает так, как никогда не кончал, до потери слуха и зрения. И потом с трудом осознаёт, во что он вляпался. И он в этом не виноват. Рон не виноват, что другого выхода, как обратиться к самому тёмному разделу магии, нет. Ритуал они проводят тут же, на Гриммо, в родовом зале Блэков, который почему-то пускает Гарри. Он и Рона пускает после того, как Гарри требует смешать с ним кровь. Рон готов смешать с Гарри всё что угодно, не только кровь, но и слюну, семя, нити судьбы, переплетая их навсегда. В зале холодно, темно и страшно. Рону всё время чудятся смотрящие на него из темноты глаза: его оценивают, познают, пробуют на вкус его магию, которая вихрем кружится вокруг него, разбушевавшись от смешения крови, от страха, от любви. И Рон не виноват в этом пугающем буйстве магии. Рон не виноват, что Гарри, стоящий сейчас посреди родового зала, весь пропитан тьмой. Гарри читает на латыни из большой чёрной книги, что лежит на алтаре. Туда же он льёт свою кровь, выкладывает из корзины сердце, кажется свиное, сыпет горсть пшеницы, льёт вино. Когда на алтарь приходит чёрный пёс с горящими глазами, Рон пытается закрыть Гарри собой, но тот его не видит. Он смотрит в глаза псу, пёс тоже не спускает с Гарри взгляда, и Рон замечает, что радужка глаз у Гарри светится. И он настолько ужасен и прекрасен в этот момент, что у Рона немеет язык и кончики пальцев. А ещё Рон понимает, что из Гарри вышел бы сильнейший тёмный маг. Но Рону всё равно. Он теперь последует за Гарри в самое сердце Тьмы. Рон теперь его, до самой последней веснушки. Но Уизли надеется, что и Гарри хоть немного принадлежит ему. И надежда дарит умиротворение. Пёс исчезает, а на алтаре появляются: небольшая чаша, мятое кольцо, тусклая тиара и змея, которой Гарри на шипящем языке повелительным тоном приказывает что-то. И Рон не виноват, что охватывающий его ужас мешается с поклонением и восхищением. Рон не виноват, что Дамблдор так разочаровывает их обоих. Гарри вызвал директора камином, чтобы передать предметы с алтаря. Змею Гарри оставил себе и сейчас она спит в кресле у камина. Старик растерянно смотрит на Гарри. – Что с тобой случилось, мой мальчик? – тихо спрашивает он. – Я прозрел, сэр. – Гарри смотрит твёрдо, говорит смело, пиетета к директору больше нет в его тоне. Рон любуется Поттером. – Но я всё равно готов выполнить свою миссию. Старик покорно склоняет голову. Ему придётся принять Гарри именно таким. – Спасибо! Когда? – Можно завтра. Успеете? – Думаю, да. Тем более Том будет искать свою змею. Возможно, инициирует нападение сам. Будь готов. Я пришлю за тобой феникса. – За нами! – влезает в непонятный диалог Рон. Он понимает, что призванные на алтарь предметы – крестражи. Но причём тут змея и зачем Гарри идти куда-то? Ведь достаточно просто уничтожить крестражи и директору это по силам. – За нами, – кивает головой Гарри. Рон не виноват, что когда директор уходит, его срывает с резьбы. Он кричит на Гарри, трясёт его как грушу, требуя объяснить, куда он снова лезет. – Рон, – устало говорит Гарри, даже не пытаясь освободиться от его жёстких пальцев. – Просто поверь мне. Я знаю, что требую невозможного, так как сам не умею верить никому, даже себе. Но тебе придётся принять меня всего, каким есть, а не частично. Только тогда у нас есть призрачная надежда на общее будущее. И Рон отступает. Рон покоряется. Рон хочет верить. И он не виноват, что всегда хочет и будет выбирать Гарри. Рон не виноват, что феникс прилетает ночью. Рон обнимает Гарри после бурного соития, пытаясь согреть вечно холодные ноги, зажав между своими бёдрами. Гарри тихо спит, заснув сразу после яркого оргазма, и даже не реагирует на вспышку яркого портала, в котором возникает жаркая птица. Рону не хочется будить Гарри. Хочется сделать вид, что никого нет, ничего нет, они одни в одиноком доме одинокого города. Но он обещал. Но он дышит Гарри в ухо, прикусывает мочку, прихватывает пальцами сосок, чувствительный и напряжённый. Гарри открывает сонные глаза и в этот момент Рон любит его так, что ему кажется, что у него сейчас рванёт как дирикол сердце. Фух, и вот оно исчезает из Рона Уизли и возникает в груди Гарри Поттера, оборачиваясь вокруг его смелого и трепетного сердечка, дублируя ритм, защищая его от боли и надрыва. Феникс терпеливо ждёт, пока они мечутся по комнате, собираясь. Гарри натягивает спросонья толстовку Рона, которая ему велика, но Рону это приятно. Поэтому он довольствуется одной футболкой, хотя за окном лишь начало мая. Гарри призывает змею и она, послушная его воле, обвивает гибкое тело, вызывая в Роне странную смесь чувств: страха и восхищения. Феникс переносит их в Хогвартс, прямо в Большой зал. Там весь орден Феникса, Джинни, близнецы! Рон так рад их видеть, но он не выпускает руку Гарри. Он боится за него. Очень боится. И Рон в этом не виноват. Рон не виноват, что увидев их сплетённые пальцы, Джин поднимает брови в изумлении. Ему плевать на всеобщее осуждение или неприятие. Когда Гарри с ним, ему вообще на всё плевать. В зале вся его семья: мама, отец, Перси, Билл, Чарли. Близкие люди, родные. Он переживал за них, соскучился, но если они его осудят, он это переживёт. Близнецы смотрят так понимающе, что Рону становится не по себе. Он всегда подозревал, что между ними всё непросто, но Рон не тот человек, который будет их осуждать. Весь этот вихрь чувств резко оседает, когда под сводами Большого зала разливается ужасающий, холодный голос, которого он так боится. «Отдайте мне мальчишку и змею, и никто не пострадает». Рон не виноват, но чувство вины заставляет его захлебнуться ужасом, безысходностью. Рон не виноват, что не понимает, зачем Гарри выпутывает пальцы из хватки подрагивающей руки и делает шаг в сторону. Рон смотрит на Гарри вопросительно. Разве они не пришли сюда сражаться? Разве не он будет прикрывать его спину? Но Гарри на него не смотрит. Он смотрит на Дамблдора, которого Рон замечает только сейчас. Гарри на парселтанге произносит что-то и змея распускает кольца, укладываясь рядом. Она как сомнамбула, течёт к ногам Гарри, обутым в треснувшие кроссовки, которые давно пора выкинуть. Гарри в толстовке не по размеру выглядит не как герой, а как подросток, которому требуется любовь, забота, хорошее питание и нормальная семья, а не вот это вот всё! И Рон не виноват, что его окатывает ужасом осознания: он может прямо сейчас потерять Гарри! – Гарри, ты ведь не пойдёшь туда один?! – вскидывается он. – Пойду. И ты не будешь мне мешать, – голос Гарри звучит повелительно и Рон почему-то не может ему противиться. Он даже губами шевелит с трудом. – Он же убьёт тебя! – Рон не виноват, что слово "Волдеморт" его губы так и не научились выговаривать, не дрогнув на первом слоге. – У тебя никогда не было мне веры, Рон, – негромко, только ему, говорит Гарри. И голос его полон горечи. Рону больно. Больно от правды! – Я люблю тебя, – выкрикивает он. Как единственный аргумент своему существованию, своего нахождения рядом, своей попытке удержать Гарри от самопожертвования. – Я знаю. Я тоже люблю. Но тоже совсем тебе не верю. Сердце Рона рвётся на куски, слёзы брызжут из глаз непроизвольно, будто включили дворники на папином "Фордике". – Гарри! И именно Рон виноват, что Поттер всё же уходит из зала, в полной тишине, впечатывая навсегда звук шагов в гулкие своды. Змея послушно ползёт рядом. Рон пытается сорваться с места, бежать за ним, остановить, прикрыть собой. Но приказ «не мешать» действует как Ступефай: он не может сдвинуться с места. Рон воет и он виноват, что Гарри даже не оборачивается. Он предал его тогда, на четвёртом курсе, когда понял, что популярность Гарри теперь настолько высока, что его, Рона, шансы, на взаимность из ничтожных превратились в нулевые. И ему отвернуться от Гарри – значит выжить, потому что ложные надежды на любовь убивают его, как проклятье: медленно и неотвратимо. Рон надеялся, что Гарри простил его, забыл, принял. Но Гарри не простил. Не простил. И это понимание обрушивается на него подобно каменной стене, сминая, сдавливая. Рон понимает, почему Гарри так долго отталкивал его любовь. И принял её скорее всего от безысходности. Не было рядом никого ближе, да и самый близкий – предатель! Рон виноват. Виноват... Виноват! Фред и Джордж подходят к нему и обнимают. И Рон, уткнувшись в макушку Фреда, плачет навзрыд. Только на это он и годен! Когда он понимает, что может сойти с места, его как громом поражает. Значит, Гарри больше нет! Он падает на колени, его стон-крик взлетает под своды Большого зала, а потом он просто летит в темноту. В темноте, вязкой, топкой, Рон бредёт упорно. Он ищет того, единственного, который придавал его жизни смысл, делал его ярче, делал настоящим. Понимая, что если и верить во что-то или кого-то, то именно в Гарри Поттера. И находит. В темноте Гарри выглядит как столб света, как радуга в грозовом небе, как луч солнца, пробившися через густую листву. Гарри улыбается ему. Улыбается так, как до Турнира Трёх Волшебников: искренне, чисто, открыто. Как давно Рон не видел эту улыбку! – Ты жив? – Уизли падает на колени, обнимает бёдра, задирает лицо вверх и смотрит-смотрит. – Пока не знаю. – У меня есть шанс? – На что? – На прощение. На то, чтобы быть с тобой? – А ты больше не предашь? – Нет. Я клянусь, Гарри, нет! – Рон порывается встать, но Гарри останавливает его, коснувшись скулы нежно. Непривычно. Сладко. – Я верю. Забери меня из леса, пожалуйста. Я устал и замёрз. Рон выплывает из беспамятства одним рывком, отталкивает суетящегося над ним Джорджа, и бежит так, что кажется, сердце вот-вот лопнет. Спотыкаясь, не видя перед собой ничего. За хижиной Хагрида, на небольшой полянке, в пробивающихся из прелой листвы подснежниках, лежит Гарри. В его ногах свернулась змея, то ли дохлая, то ли в обмороке. Чуть дальше кучка пепла, смятая мантия, палочка. Рон хватает Гарри, трясёт, как куклу. Хлещет по щекам. Плачет. – Всё-таки ты мужлан, Рон Уизли, – хрипло произносит Гарри. Его бескровные губы раздвигаются в слабой улыбке и Рон вжимает его в себя до хруста, плача навзрыд. – Я виноват перед тобой Гарри! Виноват! – Уже нет. Ты больше ни в чём не виноват, Рон.