Указывая на луну

Венти — единственный бард, которому разрешено выступать в Доле Ангела. Другие барды, конечно, выступают там и еще больше пьют. Доля Ангела по-прежнему остается лучшей таверной в Мондштадте, к большому разочарованию Маргарет. Шестипалый Хосе, в частности, является почти постоянной композицией у дверей таверны. Но никому не разрешено выступать там. Нет, когда на смене Дилюк Рангвиндр, хозяин этого места. Чарльз может закрыть глаза на выступление за несколько монет, но как только барды замечают вспышку огненных волос за стойкой, они со вздохом собирают свои лиры и лютни. Ходят разговоры о том, почему только Венти разрешено выступать, но никто не может дать ответ, по крайней мере, точный. — Он, в состоянии складно играть ноты, — отвечает Дилюк, когда его спрашивают об этом; это сопровождается ледяным тембром в голосе и приподнятой бровью. Бард, который спросил, немедленно бледнеет и спотыкаясь, уходит. — Я думаю, он давно знаком с Дилюком, — задумчиво говорит Чарльз, подливая вина. — Старые друзья получают особые привилегии. — А почему нет? — вопросительно произносит Венти, удивленно поднимая глаза. Не так уж много можно сказать о такой неистовой и отработанной бесхитростности. Что-то странное было в маленьком барде, что-то совсем… Дилюк слышит шепот и закатывает глаза. — У него есть Глаз Бога, — указывает он. — Его благословил сам ветер. Может быть, он просто слышит лучше, чем остальные из вас, глухонемых попрошаек. Венти именно такой: бард из Мондштадта, более талантливый, чем остальные, благословленный самим Анемо Архонтом, и такой же пьяный, если не пьянее. Во всяком случае, это то, что в нем видел Дилюк.

***

Сегодня вечером в таверне тихо, и Дилюк рано отправляет Чарльза домой и медленно полирует бокалы под звуки приглушенных, разборных нот — ничего из того, что он мог бы узнать. На лице Венти странное выражение, глаза опущены в пол, и мелодия странно извивается. Крутится сама по себе, повторяется снова и снова, на этот раз с фальшивой нотой, теперь на пол-октавы выше, и Дилюк понимает, что тот пишет балладу прямо в тот момент, когда Венти в последний раз проводит рукой по струнам, и финальный аккорд мягко отдается эхом. Это очень грустная песня, думает Дилюк. Бард вздыхает, садится на барный стул, кладет лиру на чистую стойку. Он приземляется тихо, без диссонирующего звона струн. — Бокал вина из одуванчиков, пожалуйста, — просит он вежливо и оживленно; у Венти мягкий акцент, давно исчезнувший, который Дилюк, кажется, никогда не сможет определить, — но, возможно, не такой жизнерадостный и яркий, как обычно. — За чей счет? — интересуется Дилюк, поднимая бровь. Венти, как правило, не платит за выпивку — Дилюк никогда не видел, чтобы у него была мора. Обычно кто-нибудь находится поблизости, чтобы угостить маленького барда за его музыку, но сейчас таверна пуста. — Твой? — с надеждой тянет Венти, один уголок его рта приподнимается. Однако он все еще подавлен, и Дилюк вздыхает. Закатывает глаза. Наливает выпивку. — Перестань вести себя так, как будто кто-то пнул твою кошку, — произносит Дилюк, протягивая ему стакан. — Не люблю кошек, — рассеянно говорит Венти, расплываясь в легкой улыбке, когда напиток доходит до него. — Ах, ты и правда принц среди людей, мастер Дилюк… некоронованный король Мондштадта… щедрый… — Я заберу свои слова обратно. — Достаточно справедливо, — пожимает плечами Венти и не опускает стакан, как ожидалось. Вместо этого он вертит его в руках, наблюдая, как густое золотое вино покрывает края. — Как поживают виноградники в этом году, мастер Дилюк? — Достаточно хорошо, — отвечает Дилюк. — Немного больше дождя, чем обычно, и у нас будут некоторые проблемы, если непогода продолжится. — Ах, я что-нибудь с этим сделаю, — бессмысленно бормочет Венти. — Значит, дождя больше, чем обычно. — У тебя внезапно появился интерес к виноградарству? — Я бы не назвал это внезапным, — говорит Венти, улыбка играет в уголках его рта, он по-прежнему вертит стакан в руках. Внезапно он выглядит старше, ложная невинность, в которую он себя окутывает, исчезла, его глаза круглые, с тяжелыми веками и очень усталые. Когда Венти смотрит на него, это странно и заставляет его сглотнуть. Взгляд, знающий слишком много. — У меня были вина, о которых ты никогда не слышал и никогда не услышишь. Но винодельня Рассвет лучшая, не переживай. — Да, хорошо, — Дилюк кивает. В словах Венти есть что-то странное и лиричное, что-то, что заставляет хорошо отточенные, с трудом сдерживаемые инстинкты Дилюка оживиться и обратить на это внимание. — Винокурня Рассвет всегда была успешной, даже в твое отсутствие, — рассеянно говорит Венти, и костяшки пальцев Дилюка белеют на тряпке, которую он сжимает. — Да, слава Барбатосу, — натянуто отвечает Дилюк, глядя на барда. — Мне очень повезло, что у меня отличная команда слуг. И попутный ветер. — Слава Барбатосу, — вторит Венти, и есть что-то странное в изгибе его рта. — Да. Я полагаю, ты… благословлен. — Какие вина? — спрашивает Дилюк. Он не знает, почему спрашивает. Его не интересуют бредни пьяницы — если бы это было так, он бы чаще посещал бар. Ему все равно. За исключением странного отстраненного взгляда на лице барда и того, как он это произнес… Дилюк не любит чего-то не знать. Венти смотрит на него из-под ресниц, опершись локтями на лакированную деревянную стойку бара. — Я думал, ты не любишь алкоголь, мастер Дилюк? — Быть инновационным в своем бизнесе — хороший тон, — сухо отвечает Дилюк. — Это старая история, — задумчиво тянет Венти, протягивая руки через стойку. За то, что он заявляет о своей ненависти к кошкам, он скорее ведет себя как один из них. Изящные манжеты с оборками на рукавах ниспадают на руки. Кончики пальцев, которые торчат наружу, гораздо более мозолистые, чем должны быть даже у барда, и почти достают до прилавка. — И довольно длинная. Но, может быть, мы будем придерживаться высоких точек, а? Дилюк вздыхает, притворяясь. — Ты бард, лорд… Делает паузу. — Просто Венти, мастер Дилюк, — беспечно произносит Венти. — Все остальные имена слишком длинные для друзей. — Какие еще имена? — А я думал, ты хочешь услышать о вине! — говорит Венти, отталкиваясь своими мозолистыми руками и, наконец, садясь прямо. — Ты должен выбрать, мастер Дилюк, поскольку у меня есть только одна история на сегодня, и я не могу представить, что ты выбрал бы старого пьяного барда против замечательных вин, которые я припас, — он постукивает себя по виску, одаривая Дилюка улыбкой. Есть что-то, чего ему не хватает, и на долгое мгновение Дилюк испытывает искушение — искушение спросить об именах Венти и о том, почему странствующему барду нужно больше, чем обычные два. Существует также проблема в том, что он не совсем уверен, что Венти скажет ему правду — барды такие, какие они есть. Рассказчики. Ткачи басен. Все они лжецы. — Это правдивая история? — спрашивает Дилюк настороженно и это звучит по-детски даже для его собственных ушей. Венти делает паузу, выглядит почти пораженным. — Я бы не стал лгать тебе, мастер Дилюк, — тихо отвечает он. — Обещаю. — Хорошо, — кивает Дилюк. Борется с желанием натянуть перчатки, ссутулить плечи, как человек гораздо моложе, с гораздо более чистыми руками. — Расскажи мне о вине. — У меня есть друг в Ли Юэ, — начинает Венти через мгновение. Его голос звучит немного четче, когда он произносит речь, как что-то похожее на ручей — шумный, журчащий, за которым легко следить. — У меня есть друг в Ли Юэ, старый друг, человек с обширными и эксцентричными вкусами. — Этот друг старше меня — не намного, заметь, в наши дни это не имеет значения, но он все равно старше — и у него более тонкие вкусы, чем у кого-либо, кого я когда-либо знал. Бард может быть доволен яблоком с дерева и песней красивой девушки, — он подмигивает Дилюку, который усмехается и складывает руки, но все равно слушает, — но мой друг всегда любил изысканные камни, редкие чаи и оперу. Хотя, — задумчиво произносит Венти, — это просто более дорогая версия песни «хорошей девочки». — Опера Ли Юэ — это форма искусства, — говорит Дилюк, невольно прерывая его. — И женщины тоже, — произносит Венти, слегка улыбаясь. — У моего друга, с его очень тонкими вкусами и правильными мнениями, есть один фатальный недостаток: он сентиментален. Ностальгия правит его миром, за что в этом возрасте его нельзя винить, не совсем, но иногда это может ослепить чудесами, которые может принести новая, современная эпоха. — Так вот, мы с этим другом обычно пили вино вместе на границах наших стран, обменивались сплетнями, историями и всем прочим. Вино из османтуса, — вспоминает Венти, и в его голосе слышится тоска, переходящая во что-то, что не прозвучало бы неуместно для его ностальгирующего друга. — Материалы сейчас утеряны, как и люди, которые знали, как это сделать. В мире осталось очень мало бутылок, и половина из них похоронена под деревом Веннессы в Долине ветра. Затем он поднимает взгляд, выгибает бровь. — Так что мне лучше не обнаруживать пропажи ни одного из них, потому что теперь я буду знать, что это был ты, мастер Дилюк. — Дерево Веннессы? Венти пожимает плечами. — Это старое название. Итак, из множества людей, живущих в этом мире, мы с моим другом — единственные, кто по-настоящему помнит вкус вина из османтуса, и, вероятно, единственные, кто знает о нем. И ты теперь, конечно. Конечно, игрок, — и он наклоняется, интимно и улыбаясь по краям, и Дилюк не может удержаться, он тоже наклоняется. — Фишка в том, что вино из османтуса теперь просто воспоминание. Остальное превратилось в уксус! Венти откидывается на спинку стула, и смеется. — А теперь скажи мне, мастер Дилюк, ты думаешь, это считается вином, которого ты никогда не пробовал? Дилюк качает головой, но что-то дергается в уголке его рта, несмотря на все его усилия. — Мне кажется, это печальная история… хорошее вино превратилось в уксус. Венти пожимает плечами. — Жизнь — это разрушение. И созидание. Уксус также полезен для мытья окон и зеркал. — Полезнее, чем вино, — ворчит Дилюк и вознаграждается кристально чистым смехом Венти. — Почему ты называешь это деревом Венессы? — Потому что оно ее, — объясняет Венти, пожимая плечами. — И в любом случае, разве это не более красивое название для историй? А не «то большое старое дерево с кристальными бабочками близ него. Дилюк пожимает плечами. — Возможно. — Ты все также любишь кристальных бабочек? — спрашивает Венти, проводя пальцем по краю бокала с вином. Дилюк замирает. — Что? — Они преследуют твои виноградники, — отвечает Венти, улыбаясь в свой бокал, мягко и немного меланхолично. — Я думал, они тебе нравятся? Кристальные анемо-бабочки преследуют его виноградники. Больше нигде в Мондштадте они не живут в таком изобилии — ни в Долине Ветров, ни на Утесе Звездолова, ни у церкви. Дилюк иногда выходит на улицу в розовом вечернем или ярко-золотом полуденном свете и обнаруживает бегущего среди них путешественника, на его ботинках густая черная грязь, его руки полны кристальных ядер, он улыбается. Они парят вокруг лоз по воздуху, и Дилюк наблюдал за ними на протяжении многих лет с тем же удивлением, от которого он, кажется, не может избавиться, даже после всего, что он прожил, мерцающие и потусторонние. Они превращают его виноградник в нечто неземное, и он выходит ранним утром, когда туман лежит густой и низкий, наблюдает, как бабочки летают среди темного винограда и на мгновение успокаивается. Чувствует себя умиротворенным. Это слишком редкое чувство, которым он дорожит. — Да, — кивает Дилюк, чувствуя себя странно молодым. В таверне очень тихо. — Они мне нравятся. Затем Венти поднимает взгляд, и его глаза того же цвета, что и у анемо, того же цвета, что и у меча Джинн или собирающегося вокруг кулака Итэра, того же эфирного сине-зеленого сияния. Они также очень грустные и очень трезвые. — Я рад, — произносит он. — У тебя их должно быть столько, сколько пожелаешь. Тишина, тишина, и Дилюк хочет сжать руку. Здесь, в теплом свете таверны, Дилюк чувствует, как его горло сжимается от чего-то похожего на слезы. Затем Венти опускает бокал, машет рукой, и его лира рассеивается. — Спасибо за напиток, мастер Дилюк! — благодарит он фальшиво весело. — Ты делаешь приятное сердцу старого барда. Он направляется к двери, и сбитый с толку, все еще сбитый с толку Дилюк начинает говорить, голос ужасно: — Ты… ты знаешь, откуда они берутся? Венти останавливается. — Кристальные бабочки? — Да. Венти долго молчит, его спина по-прежнему обращена к Дилюку. — Ну, они же от Барбатоса, не так ли? Венти бросает улыбку через плечо, и она поражает Дилюка, как удар молнии, как ливень в жаркий день. Как кристальная бабочка в утреннем тумане. — Они даны тем, кого… — Венти останавливается, сглатывает, его глаза почему-то становятся еще ярче, все еще устремленные на Дилюка, — кого любит Анемо Архонт. Это звучит как нечто драгоценное, переданное ему на серебре, на золоте, на платине, на крыльях кристальных бабочек. — В конце концов, они для тебя. Когда за ним закрывается дверь, вся таверна, кажется, выдыхает, оседает на фундамент. Дилюк очень осторожно ставит стакан, который перестал полировать десять минут назад. Разворачивает свои белые костяшки пальцев от тряпки. Он делает долгий, контролируемый выдох. Забавное чувство — знать, что ты на грани чего-то. Знать, что есть что-то, чего ты не совсем понимаешь, это просто вне досягаемости. — Любит, — повторяет Дилюк вслух, задавая вопрос и пытаясь оскорбить, но не может… он краснеет, — любит, — повторяет он еще тише, и это достаточно интимно, чтобы… Он приходит в движение, ставит стулья на столы и заканчивает закрываться. Не прошло и получаса, как он уже на пути к винокурне, и когда он огибает мощеную булыжником дорогу домой, на его виноградных лозах мерцают мягкие огоньки. Только для него. Он вздыхает, очень тихо, один на дороге. Кристальные бабочки не улетают, когда он приближается к ним, как они делают это со всеми остальными. Когда он протягивает руку в толстой перчатке, одна из них приземляется на нее, размывая воздух вокруг. Дилюк переворачивает руку, сжимает кулак. Когда он разжимает его, на его ладони лежит идеальный бриллиантовый кристалл, яркий и красивый. Это не тепло — они никогда не бывают теплыми, странные существа из элементарной энергии и не совсем живые — но в них есть странное электричество, как Дилюк всегда думал. На винокурне очень тихо — очень тихо в часы колдовства. Дилюк делает последние шаги домой на кошачьих мягких лапах и с весом хрустального сердца в кармане.